На главную
   
Цели и задачи нашего проекта Готовые разработки и планируемые акции Форум пока только почта Пока мало, но что есть - полезно
 

Истина?

«Какая страшная идея! Неужели я опять перепутал Бога с Дьяволом, только на этот раз не просто умозрительно, а стал адептом сатанинской секты и всей душой поклонялся и служил его культу? Да и что тут вообще за чертовщина кругом творится: материалисты поклоняются Дьяволу, борцы с материализмом – тоже Дьяволу? А где же тогда Бог?! В церкви? Вот черт, а если и правда поклоняться Дьяволу – это единственный верный путь? Не-е-ет, это безумие! И ведь никакими умозрительными путями, какими бы хитроумными они ни были, невозможно отличить Истину ото Лжи!»
В машине, в которой я сидел в тот момент, была Библия. Я схватил ее и стал жадно вчитываться в книгу Бытия, чтобы проанализировать ее в новом свете. Когда же я дочитал до двадцать второго стиха третьей главы, меня буквально передернуло от слов: «И сказал Господь Бог: вот Адам стал как один из Нас, зная добро и зло». Выходит, Змий не соврал, когда говорил: «Станете подобны богам»! Выходит, сам Бог признает содержание в этом плоде божественного знания, которое способно уподобить человека Богу. Минутку, ведь человек же был сотворен подобным Богу?.. Или… «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими… И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (Быт 1:26-27). А ведь о подобии Он просто заявил, но сотворил лишь по образу?! Так вот что значат слова стихотворения из документов прометеитов: «… и, образ дав, подобьем обделил…» Получается, подобия как данности у людей не было, оно дано лишь в возможности. И задача людей была в том, чтобы искать его, чем и воспользовался Змий. Иначе ведь, если у человека изначально было подобие, то каким образом Змий мог его этим же подобием искусить?! Или, быть может, человеку вовсе было запрещено искать подобия?
Все это как-то странно, пожалуй, даже чересчур, – ведь если «Бытие» действительно создали люди-големы, то по какой такой причине они включили туда нечто, что могло бы их самих скомпрометировать. Похоже, наоборот, это творение змеепоклонников, но почему тогда действие людей осуждается? Этот документ двулик, одной стороной он манит, другой отталкивает. Может быть, все это сделано с целью отпугнуть случайных людей, движимых праздным любопытством, от тайного знания, чтобы к нему могли прикоснуться лишь люди, действительно готовые на всё. Ведь если прикоснешься, надо идти до конца, но путь непрост, иллюзия разбилась, а назад дороги нет, врата земного рая навсегда закрыты для тебя…
Но тут весь мой ментальный мир, затмивший на время объективную реальность, лопнул от ворвавшегося телефонного звонка, как мыльный пузырь. У меня перехватило дыхание. В один момент сознание разделилось на две части – одна говорила: «Возьми трубку»; «Нет!» – кричала другая. Брать? Не брать? Что делать? Если брать, то что говорить? Нет, не брать нельзя, он в тот же миг все поймет и сделает все, для того чтобы меня достать. С такими разрозненными мыслями я поднял трубку. Но, к моему удивлению, услышал женский голос:
– Здравствуйте, скажите, пожалуйста, а сколько у вас стоит нарастить ногти?
– Нет… – ответил я с превеликим облегчением, – мы не наращиваем ногти, вы, наверное, ошиблись номером.
«Какая глупость! – с ужасом подумал я, – И вправду, проклят род человеческий! О чем мы думаем?! Чем живем?! Что ценим?! Мы все служим Дьяволу…» Лишь безумное самолюбие заставляет нас не замечать собственного морального уродства, а иначе почему мы с таким презрением смотрим на себе подобных?!
Этот телефонный звонок, будто разбудивший меня ото сна задумчивости, напомнил о реальной опасности, невидимой, но очень близкой, стоящей где-то рядом и ощутимой спиной, по которой пробежал тревожный холодок. Он придал мне импульс к быстрому принятию решения. Через час я уже сидел в электричке, уносящей меня подальше от Москвы. Карманы мои были до отказа набиты деньгами, которые я выпотрошил из ближайшего банкомата, опустошив все свои счета. Машину я бросил у одного вокзала, захлопнув в багажнике ключи, телефон и документы на нее, а сам, заметая следы, добрался до другого на общественном транспорте, и уехал, сам не зная, куда.
Стук колес, плавно покачивающийся вагон, а в голове одна мысль: «Теперь я точно против системы…». Временами в памяти вставала картина, как Маркион на моих глазах хладнокровно убил человека. Теперь я знал точно: моя жизнь не стоит ломаного гроша.
Всего каких-то полторы сотни километров от Москвы. Полное захолустье. В эту деревню можно попасть только из соседней. На картах ее нет, и никакого транспорта в нее не ходит. Единственный путь связи с внешним миром лежит через лесную грунтовую дорогу длиной километров около пяти, ведущую в соседнюю деревню, куда раз в сутки заезжает рейсовый автобус.
Протопав это расстояние и выйдя из леса, я очутился в девятнадцатом столетии. Бревенчатые избы и заборы из неотесанной древесины почернели от времени и влаги. На скошенном лугу высились аккуратно уложенные стога сена. Тишина. Никакого движения воздуха. Солнце уже скрылось за горизонтом, но сумерки еще не сгустились. Не видно ни одного человека. Весь поселок плавает в сонном дыму печных труб, он зависает над крышами домиков, а потом медленно сползает вниз, распадаясь на фракции и образуя что-то вроде слоеного пирога.
Очень странная картина для городского жителя, привыкшего к суете. Она порождает ощущение, будто это иной мир, заколдованное сказочное царство, в котором время не то что течет иначе, а попросту отсутствует.
Медленно и осторожно, я приблизился к единственной улице этого поселка, разделяющей два ряда дворов, которых не насчитывалось и пары десятков.
Я заметил в одном из дворов некоторое шевеление. Тот, кто шевелился, заметил меня, и через секунду над забором появилось лицо милой старушенции с искренним выражением крайнего любопытства. Она усердно пыталась получше разглядеть меня, но бедный сумеречный свет, по всей видимости, не давал такой возможности старческим глазам.
– Милок, ты чей будешь? – услышал я высокий, звонкий голос, – ты откуда взялся?
Первая эмоция, посетившая меня, была параноидального характера: я боялся всех людей, интересующихся моей личностью. Но подавив усилием рассудка неоправданный страх, я ответил:
– Из Москвы я, бабуль, приехал. Устал от суеты городской, вот решил отдохнуть немного, только не знаю, где бы остановиться.
– А что ж ты без сумочки какой? Да и одежка на тебе легонькая. Тут у нас вечера холодные бывают, а гнусу да комарья из лесу в этом году летит…
– Бабуль, а есть где остановиться-то, а?
– Ой, ня знаю, милок, ня знаю. Мы-то тут с дедом, у нас и кроватки-то лишней нету.
– А в деревне у кого-нибудь, не знаете? Я заплатил бы сколько надо, для меня это не проблема.
На какое-то время она замолчала и что-то бурчала себе под нос, видимо, размышляя, а потом восторженно воскликнула:
– А есть тут у нас девчоночка одна, сиротка-то наша. Мать у нее при родах еще умерла, а отец этой зимой отошел. Так она одна в большом доме живет, у нее и места много, и денежка ей нужна очень. Ты вроде как порядочным парнем-то выглядишь. Она… Вот как пойдешь, так по правой стороне последний дом будет. Только ты, сынок, осторожней, собака у нее там злая живет.
Поблагодарив бабулю, я отправился по указанному адресу. Вот он, тот крайний двор и изба, в окошке которой светится огонек. Размышляя, как подступиться к этому дому, я рукой облокотился на забор, и в тот же миг грозный лай невидимой псины сотряс воздух. Я буквально отлетел от забора. Проблема была снята сама собой: услышав лай, хозяйка вышла на крыльцо и, увидев меня, направилась в сторону калитки, приговаривая: «Тихо, Султан, тихо». Ее внешний вид сразу вызвал во мне однозначную ассоциацию с девушками из фильмов о первых годах советской власти: блузка, коса до пояса и широкая длинная юбка до самых пят. Лица ее я видеть не мог: крыльцо было слишком далеко, да и шла она, опустив голову вниз, разговаривая с собакой. Затем, подойдя вплотную к калитке и оттеснив собаку, чтобы та не вырвалась наружу, девушка юркнула в щелку, закрыла за собой калитку и, оказавшись прямо передо мной, подняла лицо… Это было лицо Полины!!!
Я стал моргать, сильно сжимая веки, и трясти головой, пытаясь избавиться от наваждения. Но все было тщетно. Это была она. Она стояла передо мной и с невинным любопытством наблюдала за моим неадекватным поведением, а потом, уловив мой, должно быть, безумный взгляд, спросила:
– Что вы на меня так смотрите?! Вам плохо?
– Нет, нет. Ничего, извините, – смутясь, залепетал я и затряс головой, – там женщина сказала, что, может быть, у вас можно остановиться.
Она без слов скользнула за калитку, ухватила здоровенную немецкую овчарку за ошейник и обратилась ко мне:
– Проходите в дом. Не бойтесь.
Поднявшись на ветхое деревянное крыльцо, я отворил дверь, и характерный дух деревенской избы, похожий на запах прелого сена, ударил мне в нос. В сенях было темно; хозяйка обогнала меня и открыла дверь в горницу, откуда на мой путь пролился желтый электрический свет. Обстановка была даже не скромной, а скорее аскетичной, если не считать старого черно-белого телевизора и такого же древнего тарахтящего холодильника. В углу, на полочке покрытой белой салфеткой, стояла икона Божьей Матери с зажженной лампадкой. У окна расположился большой прямоугольный стол, вдоль длинной стороны которого вытянулась деревянная скамейка. Самой же колоритной деталью была белая печь, по разные стороны от которой, симметрично, будто уши, висели две филенчатые двери, ведущие в разные комнаты.
– Да, кстати, меня зовут Ольга, – представилась она, протянув вперед ладонь.
– Павел, – отозвался я, аккуратно взяв протянутую руку.
В смущении и замешательстве я перевел взгляд от сомкнутых рук на лицо и неожиданно встретил ее глаза, смотрящие на меня. Рефлекторно мой взгляд дернулся в сторону, но в тот же миг вернулся обратно. Я не мог ни отвести глаз, ни продолжать смотреть. От волнения и неловкости у меня перехватило дыхание, и я стал буквально задыхаться. В этот миг в моей душе смешалось сильнейшее чувство любви, безграничный стыд и чувство вины, какое, наверно, мог бы испытать муж, в порыве ревности убивший любимую жену, если бы ему представилась возможность взглянуть в глаза воскресшей жертве. Через несколько секунд, я был похож на прибор, готовый перегореть, но она отвела глаза и высвободила свою руку. Осознав в очередной раз неадекватность своего поведения, я почувствовал себя еще более неловко.
Ольга накормила меня и уложила спать, проявив образцовое гостеприимство. Как в этот раз, так и никогда впредь никаких жилищных вопросов не возникало. От денег она категорически отказалась, разрешив лишь помогать ей по хозяйству.
Первое время страх того, что по деревне пойдут слухи обо мне, удерживал меня в пределах избы. Но масса дел, требующих мужских рук, и желание выглядеть в глазах Ольги полноценным мужчиной потеснило эту фобию. Однако на этом страхи не оставили меня. Осознание оппозиционности системе, зубчатые шестерни исполинского механизма которой способны растереть в порошок любого супергероя, не заметив никакого сопротивления, брало свое. Во мне начала развиваться мания преследования. Я ходил и оглядывался по сторонам, почти физически ощущая уязвимость своей спины. Временами страшно было даже помыслить о чем-нибудь, так как я не был уверен в конфиденциальности содержания собственной головы. Но в какой-то момент до моего уже нездорового разума дошло, что на нем, как паразит, жирея день ото дня, восседает паранойя. Усилием воли я свернул ее, к счастью, еще не окрепшую шею, заставив себя отсечь все страхи, утвердив железной властью рассудка их полную бессмысленность.
Вряд ли когда-либо еще в моей жизни уровень счастья достигал таких головокружительных высот, как это было в те дни. Я жил в одном доме с объектом моего обожания, каждый день созерцал ее красоту, общался с ней и участвовал в общих делах. Все, о чем бы она меня ни попросила, я выполнял с превеликим удовольствием. Любая ее просьба была не то что обузой, а самой настоящей наградой для меня. О моих чувствах Ольга ничего не знала, хотя, вероятно, догадывалась, потому как не заметить их мог бы только очень черствый человек. Но вот о природе, глубине и длительности этих чувств, возникших лет на двадцать раньше нашей встречи, ей, конечно, не дано было знать. В моем же сердце бушевали невиданные страсти, носившие, однако, исключительно платонический характер. Я боялся даже прикоснуться к ней и смотрел на нее с благоговением, будто на великую святыню. А если нам случалось встретиться глазами, то я чувствовал, будто падаю в бездонную пропасть. Что это было за ощущение, переворачивающее вмиг всю душу и проникающее так глубоко, что отголоски его физически ощущались от кончиков ушей до пальцев ног?! Это чувство не было той любовью, которой я любил Полину. Ольга, хоть и была удивительно похожа на нее, при этом оставалась совершенно другим человеком и обладала массой иных черт, из которых я, в силу своей безумной любви, замечал исключительно положительные. И подобно тому, как различные спиртные напитки вызывают качественно разные опьянения, так и чувства любви, испытываемые к разным людям, отличаются друг от друга. В данном же случае, если продолжать начатое сравнение, я, напившись водки, настоянной на перце жгучей вины, запил ее пивом.
По мере развития наших отношений Ольга открывалась мне как человек, имеющий глубочайшее измерение непостижимой внутренней трагичности. Взгляд ее был почти всегда обращен вовнутрь, а на лице чуть заметно отражались переживания глубинной душевной драмы. Однако все это не мешало ей быть вполне адекватной. «И неудивительно, – думал я, – ведь прошло еще так мало времени с того момента, как она потеряла единственного близкого ей человека». Иногда мне удавалось развеселить ее, и она смеялась, будто впадая в забытье, а потом, вспомнив нечто, погружалась в задумчивость и замолкала.
Общение наше было очень сложным процессом и весьма походило на прогулку по минному полю. Оно всегда требовало от меня сосредоточенности и внимания, чтобы ни в коем случае не «наступить», куда не следует, и не причинить боль. Тема о ее прошлом была для меня полностью закрыта, и, несмотря на любопытство, я ни разу не задал вопроса о нем. Ольга отвечала мне тем же, видимо, понимая, что причина моего появления в этих краях может таить в себе небезобидные факты моей биографии. Отсутствие прошлого походило на зыбкое болото, на котором мы взаимными усилиями тщетно пытались возвести храм наших отношений. Настоящее и будущее целиком состоит из прошлого, а если его нет, то нет ничего. А потому все темы нашего общения сводились исключительно к тому, о чем можно говорить в третьем лице.
В один из немногих вечеров, когда мы сидели перед телевизором и выслушивали информацию о тех ужасах, что творятся на просторах нашей родины и о том, как все здорово и прекрасно в Европе, она со вздохом сказала:
– Как жаль, что наша страна такая отсталая…
– Неужели ты мечтаешь о техническом прогрессе? – изумился я.
– Да как сказать, бытовые удобства меня мало волнуют, но медицина… Смотри, насколько у них ниже детская смертность и насколько больше продолжительность жизни. В этом-то что плохого?
– Детская смертность? Продолжительность жизни? Статистика, конечно, вещь упрямая! Средняя температура по больнице – 36,6: одни в горячке, а другие уже остыли до комнатной температуры. Ох уж эти врачи – борцы за нетленную плоть! Да ты знаешь, за счет кого у них высокая продолжительность жизни? Половина из них маразматики. Болезнь Альцгеймера на Западе давно уже приняла форму эпидемии. Это уже не люди, а оболочки, потерявшие свое внутреннее содержание, свое «я». Они однажды забыли всю автобиографическую информацию и теперь даже не знают собственного имени. Вторая половина – люди-кабинеты, жизнь которых сотнями проводов и трубочек привязана к неменьшему количеству различных аппаратов и приспособлений. Часть из них «овощи», бездушные тела, в которых протекают лишь физиологические процессы. Другие, напротив, пребывают в сознании, и порой их жизнь превращается в сущую муку, они требуют, чтобы от них отключили всю эту дребедень и дали спокойно умереть. Но справедливейший и гуманнейший из всех законов не дает им на это права, считая, что врач, совершающий такой поступок, является убийцей.
И до чего же мы, люди, гордые создания! Все нам мнится, что мы можем сделать что-то лучше, чем Бог. И беды все наши от того, что мы в порыве своей гордости переступаем закон Его. И детская смертность как раз тот случай. Есть не нами придуманный закон естественного отбора, и везде в природе он замечательно работает. А нужен он для того, чтобы слабые особи не оставляли больного потомства и не загрязняли геном вида нежелательными отклонениями. Ну, а наш всемогущий человеческий род, отменив сей закон для себя, устроил из своего генофонда помойку. Если раньше, за счет естественной детской смертности выживала элита, то теперь эта элита растворяется в грязи искусственно сохраненного генетического мусора. А те же умники, что сделали это, смотрят на изъяны наших генов и потирают руки, собираясь перекроить их с помощью новейших технологий и избавить нас от этих «ошибок природы». И можно было бы подумать, что это хорошо, ведь это избавит нас от всех болезней, да вот только пока куда они ни совали свои носы, лучше нигде не становилось. А так, глядишь, и до осуществления мечты Гитлера не далеко: новый геном – новая раса и сверхчеловек! Только вот что это будут за люди? Да и люди ли вообще?
Весь этот монолог буквально вывалился из меня в четком, сформулированном виде, хотя таких идей я прежде не имел в своей голове. В тот миг я ощутил себя радиоприемником, и сам пришел в ужас от своих мыслей, как только закончил говорить.
Когда последняя фраза вылетела у меня изо рта, я заметил, как, округлив глаза, с удивлением и испугом на меня смотрит Ольга. После небольшой паузы она сказала:
– Наверное, ты прав. Но я не знала, что в тебе так много агрессии и ненависти.
И она была права, как ни больно мне было слышать о себе правду. Я ненавидел весь современный мир во всех его проявлениях и презирал всех его самодовольных представителей. Однако эта мысль, со всей ее нетерпимостью, была не моей, и меня самого она удивила и испугала не меньше, чем Ольгу.
Появление этой вероломной мысли разрушило весь мой мир и покой, какой я обрел в этой маленькой деревушке. К тому времени я уже и думать забыл обо всякой Истине и решении прочих метафизических проблем. Земное счастье, как губка, впитало все мои помыслы до последней капли. Однако чужеродная мысль, ворвавшаяся в мое ментальное пространство, подобно ворону в стаю белых чаек, внесла тревогу. Позже я заново переживал момент возникновения этой мысли и внутренне ощущал надетую на мое лицо маску Маркиона. Недолго довелось мне быть счастливым. Воспоминания прошлого, вытесненные в область бессознательного, нахлынули на меня волной, раз и навсегда смыв начертанную на песке моего разума идею земного счастья.
Нет, моя любовь к Ольге никуда не делась и ничуть не ослабла, но тоска о не пройденном пути духовного знания поселилась в моем сердце и, подобно червю, истязала меня изнутри. Я вкусил от древа и был изгнан из рая...
С тех времен я стал выбираться в ближайший город, чтобы найти хоть какие-то полезные книги. Однако и та литература, которую на заказ для меня добывал владелец небольшой книжной лавки, приносила лишь разочарование. С того момента, как я встретился с Маркионом, все знания, получаемые мной, будто пожирали друг друга, и чем больше я их получал, тем четче ощущал душевную пустоту. Знания вместо того, чтобы наполнить меня, опустошили все мое содержимое и растворили то твердое основание, на котором я прежде так уверенно стоял.
И вот теперь, глядя в свое сердце, я вижу лишь выжженную пустыню, леденящую душу пустоту. С каждым днем я все сильнее и сильнее ощущаю свою ограниченность, которая буквально тисками сдавливает мой ум. Вокруг есть лишь гипнотизирующая иллюзия мира, сон, майя. Все обнажилось, и теперь я явно могу видеть тот порочный круг, по которому, из часа в час, изо дня в день, движутся одни и те же мысли, прокручиваясь, исчезая и возвращаясь вновь, будто заезженная пластинка, лишь создавая иллюзию жизни и наличия внутреннего бытия. Нет, там тоже ничего нет…
Тотальная неспособность создать что-либо новое. Раньше я этого не видел, но теперь я знаю: ни в каком творчестве не рождается ничего нового, все оно состоит из перекладывания в разном порядке одних и тех же образов, картинок, слов или идей. Мне неинтересно читать книги, я не знаю, что там написано, но точно знаю, что мне это не откроет ничего принципиально нового, а лишь в лучшем случае новые фрагменты включатся в замкнутый порочный круг моих мыслей.
Разве может быть пристрастие к каким-то вещам, когда приходит глубинное осознание того, что все вещи неизбежно обратятся в прах, а конец их всегда приносит разочарование? Разве может все это быть тем истинным благом, которого жаждет наша душа? Позади всех вещей, всех масок, скрывается ужасающий призрак всепожирающей смерти, всеобъемлющего мрака.
Почему же раньше я этого не видел? Наверное, я был пьян. Я жил прежде, опьяненный жизнью, но как только начал трезветь, увидел, что все проносящиеся красочные картинки, называемые реальностью, – это просто обман!
Всеми силами старался я сделать незаметным для стороннего взгляда свои внутренние терзания и ни в коем случае не выпустить их наружу. И вот в то время, когда в моей голове варилась такая каша, Ольга как-то сказала мне:
– Ты знаешь, Павел, я так благодарна Богу за то, что Он послал тебя в мою жизнь. Если бы не ты, я бы, наверное, сошла с ума от одиночества.
Что она хотела этим сказать? Я не знаю. Ведь мы никогда не говорим то, что думаем, а говорим, рассчитывая вызвать у человека задуманную нами мысль, а потом удивляемся, что друг друга не поняли.
Немногим позже я увидел весьма странный сон, который по красочности и реалистичности не уступал внешней реальности:
Серые сумерки. Грязные облака прижались к земле. Поселковая улица с разбитым асфальтом. Все кажется мне знакомым, хотя я это вижу впервые. Ноги уверенным шагом тянут меня к самому ветхому домишке на этой улице. Тяжесть лет покоробила его и вдавила в землю. Шикарный яблоневый сад весь зарос крапивой. Калитка закрыта, она не заперта на замок, просто ею никто не пользуется, и потому она срослась с забором. Но я знаю: рядом в заборе есть дырка.
Добравшись до двери этого домика, я без стука, но с осторожностью хватаюсь за ручку и тяну ее на себя. Моему взору открывается седой старец с бородой впечатляющих размеров, сидящий лицом ко входу. Он смотрит на меня, пронзая мой разум насквозь, и говорит:
– Явился. Никак, захотел познать Истину? Думаешь, она избавит тебя от твоих терзаний? А я думаю, ты еще не готов…
– А я так не думаю.
– Безумец, что ты надеешься в Ней найти? Кайф? Эйфорию? Истина двояка, как Янус: с одной стороны вход – с другой выход, с одной прекрасная – с другой ужасная.
– Я решил.
– Ладно, не мне ты это будешь говорить. Ты знаешь Ее цену! А я здесь вовсе не затем, чтоб за тебя решать. Я дам тебе Ее фрагмент, и, если сможешь стерпеть присутствие его в реальном мире… А если нет, то Бог тебе судья.
Все время, как я находился в доме, старик перебирал яблоки. Перед ним стояло три корзины. Он брал яблоки из средней корзины, держал, рассматривал, гладил, а потом, независимо от сорта, размера и внешнего вида либо аккуратно и бережно складывал в корзину, стоящую под правой рукой, либо небрежно и равнодушно кидал в левую. Договорив последние слова, он замер, просидел несколько секунд в недвижимом состоянии и изрек:
– Она умерла, умерла от тоски и одиночества!
– Кто умерла?!
– Ты сам знаешь, кто…
Больше я не помню никаких деталей этого сна, но то, что я рассказал, вряд ли сотрется из моей памяти. Не было еще доселе в моей жизни сна, который бы ставил передо мной столь серьезные вопросы.
Разумеется, я знал, о чьем будущем говорил старик в прошедшем времени, да и для моего читателя, думается мне, это не стоит разжевывать.
Прекрасная перспектива, неправда ли? Вы знаете фрагмент возможного будущего, и ваше право: согласиться с этим вариантом и вместе с тем стать провидцем, знающим будущее, либо не согласиться и изменить его, но тогда то, что вы знаете, не имеет никакого отношения к будущему. Вы можете с ним либо соглашаться, либо в принципе не можете его знать. Заманчивая перспектива знать будущее, нет, даже не просто будущее, оно в данном случае лишь символ – символ Истины. Но цена! Готов ли я заплатить ту цену, которая от меня требуется?! Смогу ли я жить и не сойти с ума, если мое чувство вины как минимум умножить на два?
Но почему такой странный выбор: Истина или милосердие? Ведь в библейском повествовании одно нисколько не исключает другого. Что это? Это тест, достаточно ли силен человек для того, чтобы смириться с тем ужасом, который есть в Истине? А может быть, все вовсе не так? Может быть, Истина как раз в том, чтобы отказаться от Нее ради спасения другого человека, а эгоистически схватиться за Нее, наплевав на все и вся, это ложный путь? Но ведь все может быть иначе, ведь, выбрав и познав Истину, я, возможно, смогу спасти не одного человека, а многих, причем не от физической смерти, а от духовной.
Так как же быть? Как сделать этот выбор? Для того, чтобы не совершить ошибки, надо уже знать Истину! Все тот же рок, все тот же вопрос: как отличить Истину от лжи?!
Несколько суток воспоминания из сна, как комета с хвостом из всевозможных умозаключений и мыслей, истязали мой ум, то удаляясь, то приближаясь вновь. Заботы дня хоть как-то могли отвлечь меня, но ночи превращались в безумный бредовый марафон. И единственное, к чему меня привели такие размышления, это понимание того, что я не хочу и не буду играть в эту лотерею, цена ошибки слишком велика… Я не откажусь ни от Ольги, ни от поисков Истины, а там, куда Бог выведет.
Поздно вечером того же дня, когда ко мне явилось это умозаключение, мы с Ольгой сидели на заднем дворе за столом под открытым небом. Была удивительная погода: со всех сторон нанесло множество туч, по всему горизонту сверкали зарницы, в свете которых то тут, то там, высвечивалась прихотливые формы облаков. А прямо над нами, через небольшое окошко меж туч, во всей своей красе ярко рассыпался тысячами звезд млечный путь.
На столе стоял фонарик, похожий на маленький прямоугольный аквариум. Верх фонарика был похож на крышу буддийского храма. Внутри ровно и спокойно горела свеча. Снизу, в стеклянных стенках фонарика, были сделаны полукруглые вырезы для циркуляции воздуха.
Невиданное количество ночных насекомых, влекомых магией огня, манил к себе источник света. Десятки разнообразных мотыльков атаковали стеклянные стенки фонаря, пытаясь пробиться к манящему их огоньку. Они бились о стекло, падали, ползали по невидимой поверхности, мечтая достичь заветной цели. Но для большинства из них стекло было непреодолимой преградой, однако иногда какой-либо «удачливый» мотылек находил маленькую полукруглую дырочку, открывающую ему дорогу в «святая святых», и стремительно летел навстречу своей роковой мечте. Он вспыхивал в ее пламени и, мечась и ударяясь о внутреннюю поверхность стеклянных стенок в предсмертной агонии, оставлял за собой дымовой шлейф в виде замысловатых причудливых спиралей.
Быть может, и Истина, которую мы ищем, точно такая же, как этот огонек. Она нас манит, и мы стремимся к Ней всю жизнь, но какая-то неведомая преграда все время встает у нас на пути, и лишь единицы способны добраться до Нее, но что они там находят?.. Ведь человек, познавший то, что превосходит его самого, не может больше быть человеком. Она и вправду двояка, и чем ближе ты к Ней подходишь, тем страшней и привлекательней одновременно Она становится.
Думы мотали меня из стороны в сторону, я был не в состоянии сосредоточиться на чем-либо одном. Память перебирала всевозможные образы, будто выдергивая их наугад из общей кучи. И вдруг, среди всякого барахла и милых сердцу переживаний, всплыла картина хладнокровного убийства. Как в тот самый промозглый мрачный день, все так же ярко я увидел, как Маркион безжалостно расправляется со своей жертвой… И тут мой мысленный взор наткнулся на папку…
«Папка!!! У этого человека была папка, и Маркион ее не взял! – вопил голос в моей голове. – Что было в ней? Он был прометеитом? Люциферитом или кем-нибудь еще? Как достать ее мне? Возможно, из нее бы мог пролиться свет».
Рано утром следующего дня мои ноги бодро шлепали по лесной дороге, пытаясь не отставать от скачущих впереди мыслей, вариантов и планов. Безусловно, первым пунктом назначения должно было стать отделение милиции, приписанное к Ботаническому саду, однако я решил сперва навестить своего друга. И вот уже, стоя на пороге его дома, я услышал знакомый голос:
– Здорово, Паштет! Что-то ты запропал куда-то? – это был другой мой друг, с которым мы когда-то вместе в ночи встретили Полину. – Куда это ты намылился?
– К Сереге!
– Ты что, не знаешь? – резко изменив манеру речи и выражение лица, тревожно спросил он и, выдержав паузу, чтобы убедиться в моей неосведомленности, добавил, – он сошел с ума…
Я смотрел на него, не желая верить его словам, но все больше понимал, что это не шутка.
– Как? – лишь выдавил я из себя.
– Наркотики…
Как ярко вспомнился мне тот момент, когда я с гордостью вручал ему отраву, будто благо. Как отвратителен себе я стал!
Страшное известие мощным ударом столкнуло меня с намеченного маршрута, заставив исключить один из пунктов назначения, и, чуть-чуть не добравшись до него, я отправился к следующему. Моя голова будто треснула и подобно испорченному музыкальному инструменту наполнилась диссонансом чувств: стыда, горя, вины и ненависти. Так, не в себе, не помня пути, я добрался до нужного отделения милиции.
С трудом я разыскал оперуполномоченного, который должен был заниматься тем убийством. Около часа мне пришлось просидеть под дверью его кабинета, пока он изображал бурную деятельность и тотальную занятость, после чего он так-таки соизволил принять меня. Войдя в кабинет, я наврал, что занимаюсь журналистским расследованием, и, дескать, по информации, полученной из анонимных источников, знаю, что у данного человека в момент убийства могли находиться важные документы. Естественно, сначала он отпирался, ссылаясь на профессиональную этику и инструкции, которые не позволяют ему разглашать никаких фактов. Но после того, как в карман его серого пиджака была опущена зелененькая купюра, он стал сговорчивей и рассказал, что в действительности дело легло на дно, не удалось установить ни кто убил, ни кто убитый. Но папка с документами в описи действительно присутствовала, и теперь она должна храниться в архиве. Написав на листке адрес архива, номер дела, кого и как надо спросить, а также получив еще одно вознаграждение, он намекнул, что и там от меня потребуется некоторое капиталовложение.
Архив соседствовал с другим отделением милиции, в кулуарах которого мне пришлось побродить, чтобы найти нужную дверь. Работница архива, женщина лет пятидесяти, от души наполняющая собой милицейскую форму, оказалась заведомо проинформирована о моем визите. Взглянув на меня каким-то загадочным взглядом, спросила, тот ли я, за кого она меня приняла. Затем, показав мне кожаную папку на молнии, работница потребовала мой паспорт.
Хоть и не хотелось мне после себя оставлять такой след, я все же без колебаний протянул ей документ. Она выполнила все формальности, а потом передала мне папку со словами:
– Проходите за стол вот в ту комнату. И еще, мы работаем до шести, так что рассчитывайте свое время.

Дальше...

 

 

Оглавление