На главную
   
Цели и задачи нашего проекта Готовые разработки и планируемые акции Форум пока только почта Пока мало, но что есть - полезно
 

Посвящение

… Я ползу внутри узкой металлической трубы. Мои руки связаны за спиной, и все, что я могу делать, это, переваливаясь с боку на бок, медленно продвигаться вперед. Вокруг темно и страшно. Лишь где-то вдалеке виднеется светлое пятно. Каждые несколько секунд труба вздрагивает, металлический вибрирующий звук прокатывается по ней из конца в конец и, пронзая мое тело, целиком поглощается им. Он звучит вновь и вновь, медленным ритмом превращая мой рассудок в комок панического страха: мне кажется, что вот-вот свет надежды исчезнет, и я навсегда останусь наедине с самим собой в этой жуткой трубе. Я делаю отчаянные усилия, пытаясь ползти быстрее, но труба настолько узка, что все усилия остаются тщетны. Слезы отчаяния, всхлипы, жалость к себе… А звук равнодушно и хладнокровно отмеряет удар за ударом уходящее время. Он звучит, звучит, звучит… Я растворяюсь в нем, меня больше нет… Я хочу закрыть уши, чтоб только не слышать его…
Мои руки неожиданно освобождаются. Какая-то внешняя сила переворачивает меня с живота на спину. Труба исчезает.
Кошмарный бред постепенно рассеивается. Я начинаю осознавать реальность.
Два человека, одетые в черные длинные плащи с капюшонами, как в давнем сне, распластали меня звездой на помосте, закрепив мои руки и ноги в наручниках. Мой рот заклеен скотчем. Льется заунывная органная музыка, и гулкий звук колокола с сильной реверберацией, слышимый мной сквозь бред, задает ритм. Прямо надо мной, на невысоком покрытом побелкой сводчатом потолке, красной краской нарисована пентаграмма, повторяющая положение моего тела. Я пытаюсь запрокинуть голову, чтобы увидеть что-нибудь еще, но вижу лишь факелы, висящие на стенах, как в средневековом замке.
Где-то, в недосягаемости моего взора, идет загадочная месса. Разные голоса то хором, то поодиночке, звучно, нараспев, произносят какие-то заклинания на не понятном мне языке. Там происходит какое-то движение, представшее мне в виде театра дрожащих теней.
Не знаю, сколько времени продолжалось это действо, возможно, мое восприятие времени было искажено. Мои руки и ноги затекли и онемели, к тому моменту, как на помост с трех сторон одновременно, торжественно и неспешно, поднялись три человека. Двое, взошедших по бокам от меня, держали по длинному шесту, вознеся над головами яркие огни факелов. Третий поднялся на подиум со стороны моих ног и встал прямо надо мной. Он отличался от тех двоих. Вместо капюшона на голове у него возвышался колпак палача с вырезами для глаз, закрывавший все его лицо и раструбом ложившийся на плечи. В руках у него был красивый, блестящий, как зеркало, и отражающий языки пламени меч. Он держал его, прислонив лезвием ко лбу, твердо на уровне пояса схватившись обеими руками за рукоять.
К моему удивлению я не испытывал никаких тревожных чувств и с любопытством, как сторонний наблюдатель, следил за происходящим. Возможно, это было следствием укола, сделанного мне при погрузке в машину, и, наверное, именно это избавило меня от нервного стресса, подарив мне покорность кролика перед удавом.
Ритм музыки стал меняться, колокол забил чаще и тревожней, нагнетая напряжение, и в какой-то момент все стихло и замерло в ожидании. Палач перевернул меч острым концом вниз и занес его над головой. Сзади, из-за моей головы, зазвучала громкая монотонная речь, в которой я не понял ни единого слова. Потом, после небольшой паузы, говоривший тихо вымолвил лишь одно слово, и палач в ту же секунду с силой вонзил в мой живот занесенный меч.
Боль пронзила меня, и я заорал, пытаясь выпустить ее наружу. Однако крик так и не покинул моего рта. Скотч крепко склеивал мои губы, и я чуть не разорвал их.
Все пошло кругом, я услышал церковное пение и не мог понять, звучало ли оно по-настоящему или это была галлюцинация. Потом мне стало ужасно холодно. Пелена слез закрыла все окружающее от меня. Тело расслабилось само собой, и по ноге потекла теплая безвольная струя. Я почувствовал смерть, и мое сознание жирной четкой точкой заполнило одно емкое, страшное и всеобъемлющее слово: ВСЁ. Осознание этого слова лишило меня способности цепляться за жизнь, и я соскользнул в бездну небытия…Мысль… Она явилась ко мне, как голубь с ветвью оливы вернулся к Ною. Так и моя собственная мысль чудесным образом возвестила мне о существовании загробного мира. Какой глубокой мудростью показались в тот момент мне слова: «Я мыслю – значит, я существую». Секундой позже я открыл глаза и ничего не увидел, но обалдел от осознания, что у меня есть глаза. Я поднял руки и ощупал лицо – оно было! Если есть тело – значит, я жив! – зазвучало в моей вновь обретенной голове.
Я попытался оглянуться, но тьма была настолько густой, что разницы между открытыми и закрытыми глазами не было никакой. Обоняние, уловив влажный запах плесени, напомнило мне о существовании других органов чувств. Вспомнив об осязании, я проверил свой живот и, ощутив под рукой теплую гладкую кожу, помимо отсутствия раны обнаружил, что абсолютно наг…
Поверхность подо мной и рядом со мной оказалась каменистой, холодной и очень неровной. Я встал, пытаясь нащупать потолок, но мне это не удалось. Мой крик, вернувшийся ко мне гулким эхом, сообщил мне, что помещение должно быть ограничено. Попытки идти оказались мучительно трудными. Было больно ступать босыми ногами по острым камням, и я, поставив руки на землю, перешел на четыре точки опоры. В какой-то момент правая рука, ощупывающая пространство для следующего шага, уперлась в преграду, уходящую высоко вверх. Тут мне пришла в голову идея, сэкономившая впоследствии много времени и сил. Я стал коротко вскрикивать, поворачиваясь последовательно во все стороны, и вслушиваться в форму эха. Сначала я ничего не мог понять, кроме того, что в разных направлениях оно звучит по-разному, но, сконцентрировавшись на этом действии и набравшись немного опыта, смог уловить направление, в котором улетал звук.
Сколько длилось мое путешествие, сказать очень трудно, но ясно одно – прошло не меньше суток к тому моменту, как я в очередной раз присел отдохнуть, нащупав удобный округлый камень. От голода сосало под ложечкой, и ужасно хотелось пить. Мысли стали спутанными, веки закрывались сами собой, но спать было невозможно из-за холода, который требовал постоянного движения. И вдруг, продрав, слипшиеся за пять минут отдыха глаза, я увидел свои ноги. Точнее, не ноги, а нечто чуть светлое на фоне абсолютной черноты. Подвигав ногой из стороны в сторону, я убедился, что действительно могу видеть. Сознание того, что источник света должен находиться в относительной близости, придало мне сил.
Это действительно был выход. Мне повезло, я не заплутал в пещере и не уткнулся в тупик, а безошибочно нашел выход на поверхность. Глухой лес, освещенный больно бьющими в глаза лучами низкого, заходящего, а может быть, восходящего, солнца раскинулся у подножья горной кручи. Полная гармония без каких бы то ни было следов человеческого присутствия.
Этот лес, несомненно, казался раем после многих часов, проведенных в промозглом заплесневевшем подземелье, но мне было не до него. Еле переставляя не гнущиеся от усталости ноги, я побрел, не разбирая пути, по мягкому моховому ковру, еще сам не зная, куда и зачем. Смысл это действие приобрело лишь тогда, когда в поле моего зрения попала глубокая лужа с желтой торфяной водой. Упав на колени и расставив руки по краям лужи, чтобы не поднять муть, я упивался вожделенной животворящей жидкостью со вкусом железа. И по мере того, как вода наполняла мое тело, счастье наполняло мое сознание.
Исполненный блаженства, я оторвал губы от прохладной колышущейся поверхности, чтобы перевести дыхание. Не успело еще оно успокоиться, как морщинистая поверхность воды разгладилась и стала зеркально гладкой. Сначала мой взгляд отрешенно скользил по этой поверхности, но потом фокус внимания провалился в глубину. Я встретился взглядом со своим отражением, и сердце мое больно екнуло в груди. Отражение в луже тоже вздрогнуло, вторя моему рефлексу. Такого ужаса я не мог себе представить даже в самом страшном сне: из лужи на меня смотрело совершенно чужое, не знакомое мне лицо, с ошалелыми глазами и раскрытым от удивления ртом! Я помотал головой, наблюдая за поведением обитателя лужи, и отражение безупречно повторило мои движения. Тогда я сильно зажмурил глаза и, открыв их, шлепнул рукой по поверхности воды, пытаясь отогнать навязчивую галлюцинацию. Но все было тщетно, сквозь рябь на воде прорисовывался тот же образ. Не доверяя колдовскому отражению, я взглянул на свои руки, но и они были столь же чужими.
Краеугольный камень, на котором зиждилось здание моего здравомыслия, превратился в пыль. Трещины безумия, поправшие все законы бытия, раскроили сознание на маленькие кусочки, которые никак не хотели вновь собираться вместе. Рассудок рухнул с грохотом и треском, оставив мне лишь ужас, паривший в клубах пыли помешательства.
Отчаяние выкатилось из глаз и потекло по щекам, пробивая русло сквозь щетину, и я безутешно заплакал… Плач укрыл меня, приняв на себя удар, он смягчил мое сердце, и я нашел в нем спасение, бежав от жестокой действительности в мир детства, где всегда можно было найти утешение под крылом родной матери. Я падал внутрь утробы, некогда породившей меня, как в колодец бесконечной глубины, и наблюдал без какой бы то ни было жалости, как удаляется и становится все меньше и меньше пятнышко связи с жестоким несправедливым миром.Маясь и продираясь сквозь вязкие бесконечные потоки невнятных образов и спутанных мыслей, задыхаясь и изнемогая под гнетом давно забытых досад, стыда, желаний, страхов и угрызений совести, блуждал мой тусклый ум в лабиринтах подсознания. И будто какая-то путеводная нить, вложенная мне в руку, вывела меня на свет божий.
Открыв глаза, я увидел небольшую комнату, напоминающую больничную палату. Мой живот опоясывал широкий бинт. Первым человеком, которого я увидел, был Маркион. Увидев его, я сильно разволновался и хотел задать ему пару-другую сотен вопросов. Но он, приложив указательный палец к губам, сказал, что я нахожусь в его доме и мне не о чем беспокоиться.
Этот и еще несколько дней Маркион отмалчивался, уходя от ответов, и лишь когда я полностью встал на ноги, посвятил меня в тайну событий, произошедших со мной.
– Ты умер и воскрес для новой жизни! – торжественно произнес он.
– Что ты имеешь в виду? – удивился я.
– Ты же знаешь о христианском обряде крещения. По сути дела, именно обряд крещения лежит в основе того действия, которое мы над тобой совершили…
– Вы? Это сделали вы?!
– Не кипятись, я сейчас тебе все объясню. Подобные обряды существуют во всех религиозных традициях. Наиболее хорошо они сохранились в культах примитивных обществ. Христианские обряды погрязли в бутафории и слишком цивилизовались, чтобы оказывать то необходимое воздействие на человеческую психику, которое было прежде на них возложено, хотя формально смысл их сохранился прежним: умереть, чтобы воскреснуть для новой жизни. Эти обряды называются обрядами инициации, или посвящения. И теперь я могу тебя поздравить: ты, умерев и пройдя через ад, стал посвященным. Правда, пока еще твое посвящение находится в потенциальной стадии, то есть оно не реализовано.
– Стой, стой, стой! Я вообще ничего не понимаю.
– Это и немудрено. Разве можно что-либо объяснить человеку, не опираясь на какую-либо базу, человеку, который абсолютно ничего не знает?
– Что значит: абсолютно ничего? – возмутился я.
– Это значит, что у человека отсутствуют вообще какие-либо знания.
– Но у меня-то они не отсутствуют. Быть может, я докопался до малого, но ты же сам столько времени меня учил! По-твоему, и это нельзя назвать знаниями?
– По-моему, все твои знания – это не более чем жалкая горстка предрассудков и заблуждений!
Я нахохлился, как озябший воробей. Мне было до боли обидно слышать такие, не просто низкие, но неудовлетворительные оценки своей деятельности, которой я посвятил себя целиком.
– Ну, может быть, ты соизволишь поделиться со мной своим знанием или так и будешь водить меня за нос и развешивать лапшу на уши? – с досадой напал я на Маркиона.
В ответ он улыбнулся доброй, отцовской, всепонимающей улыбкой и мягким, успокаивающим голосом сказал:
– Я попробую рассказать об этом знании, но поделиться им не сможет никто. Итак, дело в том, что ты воспринимаешь мир своими пятью органами чувств, ориентируешься в нем, манипулируешь его частями, от микромира генной инженерии до гигантских небоскребов. Все это создает ощущение того, что ты познаешь мир. Однако, если два разных человека попробуют, например, один и тот же чай, то один может сказать, что он сладкий, а другой, будучи, к примеру, больным, скажет, что чай горький. Тут возникает вопрос: какой же этот чай на самом деле? И мало того, что разные люди могут совершенно непохожим образом описывать и называть свои ощущения, вызванные у них одинаковым воздействием, даже названные одними и теми же словами переживания могут быть совершенно различны по своей сути. Каждому из нас в детстве родители внушили, указывая на траву, что этот цвет называется зеленым, но откуда они могли знать, каким цветом мы ее видим, быть может, цвет травы в нашем восприятии совсем не похож на тот, каким его видели наши родители? Но что бы мы там ни видели, мы научились называть этот цвет зеленым.
– А как же дальтоники, которые видят вместо зеленого красный? Об этом же известно?
– Э, нет. Тут таится великое заблуждение. Меня в свое время тоже занимал этот вопрос. Они вовсе не видят вместо зеленого красный, а просто путают эти два цвета. Весь фокус в том, что их чувствительность к цвету очень слаба, и они видят все цвета в оттенках серого, как черно-белая фотография, и лишь вместо зеленого и красного они видят бурое. Да и то, это бурое – одно название, а на самом деле неизвестно, что они там видят. Конечно, все люди, скорее всего, видят мир более-менее одинаково, однако, есть масса других существ, органы чувств которых устроены принципиально иначе, чем у человека, и их мир будет уж точно не похожим на наш. А для того, чтобы сказать, что именно наше мировосприятие истинно, мы не имеем никаких оснований.
– Ты же сам говорил, что наши ощущения не имеют вообще ничего общего с физической сущностью мира, как отражение в воде не имеет ничего общего с самой водой. Так зачем нам вообще искать эти основания?
– Да не нужны они нам... Нам нужно знать, что мы воспринимаем, если это не мир?!
– Себя? – робко проговорил я.
– Точно, себя! Хотя, правды ради, не в чистом виде себя – свое отражение в окружающем мире. На самом деле трава вовсе не зеленая и небо не голубое, это твоя реакция: на траву – зеленая, а на небо – голубая. Тебе кажется, ты слышишь мои слова и понимаешь через них мои мысли? Нет! Ничего подобного, ты понимаешь только свои мысли, которые в тебе вызывают услышанные тобой определенным образом мои слова. Каждое слово будит в тебе ряд уникальных ассоциаций, связанных с твоим жизненным опытом, и рождает в тебе исключительно твою смысловую интерпретацию. Одни и те же слова люди понимают совершенно по-разному. Таким образом в словах, которые ты считаешь моими, ты видишь только себя и понимаешь только себя. И что бы ты ни услышал, абсолютно все воспринимается через призму твоей собственной испорченности, жизненного опыта, в котором находят себе место предрассудки, заблуждения, пристрастия, фальшивые идеи и еще Бог знает что. А если еще ко всему вышесказанному добавить то, что все наши умозаключения – главное оружие человеческого разума – невозможно построить на голом месте, они всегда должны отталкиваться от каких-либо аксиом, истинность которых невозможно проверить, то можно твердо сказать: я знаю только то, что ничего не знаю. И ничего нового в этом, конечно же, нет, это просто основы философии агностицизма, но большинство и этого не знает.
– Так вот, оказывается, какова она, истина: никто ничего не знает, потому что и знать не может, так?
– Нет, не так. Принципиальное отличие религии от философии агностиков в том, что религия говорит о существовании знания, тогда как последние его отрицают как таковое.
– А я всегда думал, что религия, напротив, говорит о вере.
– Нет, это современное, извращенное понимание религиозной веры. Вера заключается не в том, чтобы все принять слепо и бездоказательно. Религиозная вера – это вера прежде всего в существование знания. Не человеческого, а божественного, откровенного знания. Само по себе это знание скрыто, сейчас почти никто даже не догадывается о его существовании. Но священные тексты при правильной интерпретации являются ключом к этому знанию, хотя к ним самим нужен ключ. Вот скажи мне, что такое рай? Не тот рай, который ждет некоторых после смерти, а тот, из которого были изгнаны Адам и Ева. Нагая великолепная пора человечества, где не было ни стыда, ни греха, где не было места скорбям и заботам! Тот безвозвратно утерянный золотой век. Что это?
– Детство?! Это детство! – вырвалось из моих уст откровение, пришедшее после минутного размышления.
– Правильно, это оно. Мы все были в этом раю, и все были изгнаны из него, повзрослев и совершив свое грехопадение. Память об этом безвозвратно утерянном рае сопровождает каждого человека всю жизнь. Причем такое понимание рая совсем не отменяет понимания Эдемского сада как исторической прародины всего человечества. Главное, что я хотел этим объяснить, является понятие микрокосма. То есть человек является уменьшенной копией мира в целом, и ему присущи все те же законы и циклы, но соответствующего масштаба. Эта модель является одним из основных ключей к пониманию самых разных мифов и священных писаний. Ни одно священное писание не является самодостаточным для построения общей картины, поэтому приходится собирать ее, как мозаику, из крохотных кусочков мифов и преданий самых разных народов. И первый вопрос, который нас должен интересовать: как не перепутать Бога с Дьяволом. Библия нам тут, к сожалению, не помощник, там почти нет никаких сведений о Дьяволе или они настолько скудны, что никаких выводов, основываясь на них, мы сделать не можем. Но в одном финском космогоническом мифе история о происхождении Дьявола описывается следующим образом: Бог посмотрел в воду и, увидев свое собственное отражение, заговорил с ним. Болгарская легенда описывает этот эпизод несколько по-другому, в этом варианте Бог заговорил с собственной тенью. Так что же это за «брат-близнец», безумно похожий на Бога, но в то же время являющийся его противоположностью? Что это за химера, иллюзия, майя, очень похожая на Бога, но не существующая в действительности?
Я не ответил, и Маркион, видя мою несостоятельность, подтолкнул меня к разгадке, сказав: «Вспомни, зачем я тебе рассказывал про рай». И тут меня осенило, и я вспомнил не только про рай и микрокосм, но и про восприятие:
– Это объект! Внешность! Окружающий мир, который мы видим как собственное отражение!
– Совершенно верно. А гордость этого падшего ангела, описанного в библейском предании, заключается в том, что эта иллюзия претендует считаться единственной существующей реальностью. Кстати, тут уместно было бы вспомнить о лунной символике: луна – всегда символ темного начала, и причина этого в том, что она светит не собственным светом, а ложным, отраженным. Ладно, теперь о противоположном полюсе, что ты думаешь о Боге?
– Бог – это субъект?
– «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк 17:21), – говорит нам Иисус Христос со страниц Евангелия. Как мы уже поняли, мы не можем познать мир, а, пытаясь сделать это, познаем лишь свое отражение, отражение собственного света, источник которого в нас. Мы навсегда остаемся запертыми в сфере нашей субъективности, и как бы мы ни пытались, никогда не сможем выйти за ее границы, и мир навсегда остается для нас непонятным. И дело тут вовсе не в наших органах чувств или принципе неопределенности Гейзенберга. Какими бы, пусть даже фантастическими, приборами мы ни пользовались и каких бы теорий мы ни строили, все наше знание – это в любом случае наши мысли. И субъективность знаний вовсе не зависит от источника, из которого они были получены. Ведь знание – это мысль, а мысль – свойство человеческое, нельзя приписывать его миру.
Итак, если мы развернемся спиной к миру, повернемся лицом к субъекту, и нырнем в глубины нашей психики, то сможем познать ее краеугольный камень, ее сакральный центр, ее причину, наше истинное «Я». И если, познав его, мы откроем глаза на мир, то, как и прежде, увидим собственное отражение, но это будет уже совсем иная картина, потому как теперь мы увидим отражение другого себя – того себя, которого мы познали. И в мире с этого момента не останется больше загадок – вот что называется Истиной.
Следующим, что я попробую донести до тебя, будет смысл одной формулы: 1+2+3+4=10. Она называется Тетраксисом Пифагора. Большинство людей ошибочно считают Пифагора математиком, но в действительности математика была лишь одной из сфер знаний и искусств, которые приближали его к познанию сакральной Истины. Так вот: эта формула вовсе не арифметическое выражение, как может показаться на первый взгляд, – оно нумерологическое. (Нумерология в противоположность математике изучает не количественное, а качественное и символическое значение числа). Она описывает акт творения. Сначала было одно единое начало, источник и причина всего бытия – единица. Затем из одного стало два, но это не явилось результатом деления или почкования, это было отражение, вспомни миф о возникновении Сатаны. В Библии этот момент описан как второй день творения, разделение вод на верхние и нижние. Если внимательно прочитать это место, то можно ужаснуться – на второй день, в отличие от всех остальных дней творения, Бог не говорит, что «это хорошо» (Быт 1:6-9). Данные события являются трагедией, катастрофой, но это вынужденная мера для творения: ведь без противодействия нет действия, без тьмы нет света и без зла нет добра. Но такое состояние сосуществования двух противоположных полюсов невозможно, поэтому возникает тройственность, возникает нечто, встающее между этими двумя полюсами и не дающее им уничтожить друг друга – равновесие. Четверка означает множественность, всю тьму вещей.
Многие антропологи, изучая культуру примитивных народов, сталкивались с такой системой исчисления: один, два, три, а дальше – много. Они смеялись над примитивностью мышления дикарей, в своей гордости не понимая, что у числа может быть не только количественное, но и качественное, символическое, измерение.
Десятка по своей сути тождественна единице: по правилам нумерологии все числа, состоящие из нескольких цифр, складываются, пока не получится простое число от 1 до 9. В нашем случае 1+0=1. То есть в конечном итоге все вернется к тому единому началу, из которого вышло.
Теперь очень полезно и отнюдь небезынтересно вспомнить учение Зигмунда Фрейда. Скорее всего, сам он – один из посвященных Сатаны, а в том, что учение его создано для растления душ, вообще сомневаться не приходится. Но если бы Дьявол говорил одну ложь, то кто бы ему поверил? Поэтому, чтобы завоевать доверие, он смешивает истинное знание с ложью так, чтобы неискушенный человеческий ум не мог отличить одно от другого. Так вот, несмотря на всю ту ложь и грязь, которой пропитаны его труды, модель человеческой психики он описывает очень интересно.
По его мнению, психику условно можно разделить на три части: эго, или я, либидо, или оно, и супер эго, или сверх я. Я – это непосредственно наше сознание и мышление, а две остальные части относятся к области бессознательного, то есть они влияют на мышление и поведение, но не принимают в этом процессе непосредственного участия. Работает эта система примерно таким образом: идет, к примеру, мужчина по улице и видит красивую, сексуальную девушку, в этот момент его либидо вырабатывает желание совокупляться с ней прямо здесь и сейчас. Как только это желание достигло сознания, в работу включается сверх я и действует на сознание стыдом, совестью и моралью. В результате наше сознание, наше я, оказывается постоянно между молотом и наковальней, между ненасытно алчущим либидо и бескомпромиссным и беспристрастным судьей сверх я. И получается, что наше сознание, наше я, обречено постоянно исакть компромисса между двумя противоположными полюсами.
Теперь вернемся к сотворению мира. Итак, начало: метафизическая единица, субъект, мировое яйцо – все это эквивалентно ребенку в утробе матери. Затем происходит акт рождения. Новорожденный всеми своими чувствами сталкивается с отражением во внешнем мире и плачем возвещает о произошедшей катастрофе. Так происходит разрушение единственности и целостности. Следующим шагом является возникновение звена, соединяющего субъект с объектом. И только после того, как это звено – эго – возникнет, начинается сотворение мира со всей множественностью форм. Творение происходит в сознании человека, ведь весь тот мир, который мы знаем, существует исключительно в наших мыслях, а то, о чем мы не знаем, попросту не существует для нас. И каждый человек создает себе сам свой мир, один – мир любви, другой – мир ненависти, один – мир истины, второй – мир заблуждения. Ребенок начинает создавать свой мир с момента первого знакомства с ним и творит его по мере познания, все шире и шире раздвигая его границы.
Теперь посмотрим внимательно на либидо. Все страсти, вожделения и желания, порождаемые им, будь это половое влечение, тяга к алкоголю, деньгам или чревоугодию, христианство считает грехами и проявлениями Сатаны и делает это небезосновательно. Взгляни внимательно на свое либидо, и ты поймешь, что все желания приходят извне, снаружи, из объекта, не исключение и те желания, что рождаются в теле. Природа тела чужда природе разума, тело является таким же объективным, как и весь внешний мир, даже несмотря на то, что мы часто отождествляем себя со своим телом. Так что между Сатаной, объектом и либидо можно смело поставить знак равенства.
И напротив, если мы прислушаемся к тихому, но авторитетному голосу беспристрастного судьи в нашей голове, который всегда знает, как поступить правильно, то ужаснемся от осознания того, что он идет из глубины души, он более субъективен, чем мы сами!
И вот душа новорожденного человека, которая еще совсем недавно была одним целым – единым субъектом – раскололась на части. И личность человека, его эго, отвернулась от субъекта и, очарованная и обвороженная внешней оболочкой, объективной кожурой, понеслась в неведомую, прельстившую ее даль, начав свое нисхождение от Бога к Дьяволу. И чем ближе оказывается эго к либидо, тем в большую зависимость оно попадает, как наркоман, попадающий в зависимость от наркотиков. Так всякая душа совершает свое грехопадение, планомерно выворачиваясь наизнанку и привыкая ценить лишь внешнее. И с каждым новым шагом она утрачивает способность понимать внутреннюю суть вещей.
Задача же человека – повернуть время вспять. Мы все воспринимаем через испорченность своего жизненного опыта, всегда судим о мире в своих понятиях, построенных на сомнительных основаниях: фантазиях и предрассудках. Всему даем названия, все систематизируем и классифицируем, обманывая себя, что это и есть знание. Всеми своими методами познания скользим лишь по поверхности, не в силах проникнуть во внутреннюю суть вещей. А задача наша заключается в том, чтобы стружка за стружкой удалить все наслоения и вернуться в начало, туда, откуда мы вышли. Именно потому говорит Христос: «Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам». (Мф 11:25)
И все было бы ничего, да вот только не в состоянии самостоятельно человек повернуть время вспять. Именно для таких целей и существует обряд посвящения. Только полностью остановившись, можно начать двигаться в противоположном направлении. Ну а остановкой жизни является смерть. Человек должен хоть на миг, но осознать факт собственной смерти. О том же говорит библейский мотив: умереть, чтобы воскреснуть к новой жизни. (Рим 6:3-5)
В языческих культах так называемых примитивных обществ такие обряды сохранились до сих пор. Детей в период полового созревания, находящихся еще в беззаботном, безответственном и нежном мире детского рая, мужчины, разодетые в страшные ритуальные наряды, воруют из-под материнского крова. Все делается по возможности наиболее грубо, чтобы произвести сильнейшее впечатление действием, повторяющим сюжет изгнания Адама из рая.
Затем самым драматическим образом производится инсценировка смерти неофитов. В некоторых культах их могут на некоторое время похоронить заживо, предварительно нанеся существенные увечья. Применяются всевозможные наркотические и дурманящие вещества, способные поколебать сложившиеся представления о реальности. Шаман племени, о котором они в своем детском состоянии слышали прежде лишь леденящие душу истории, может отвести их в пещеру, устланную человеческими телами, покрытыми сверху потрохами животных, и заставить идти прямо по ним. Причем посвящаемый абсолютно уверен, что он умер и находится в царстве мертвых. Кроме того существуют многочисленные испытания болью, лишением сна и пищи, которые должен выдержать неофит.
После всех этих испытаний участников обряда отводят в глухие уединенные места, где оставляют на некоторое время, от нескольких недель до нескольких лет, в зависимости от обычаев племени. Там начинается их обучение. Вновь посвященных заставляют развернуться спиной к миру и лицом к субъекту, их учат медитации и углублению в себя. Все время обучения ученики соблюдают правила жесткой аскезы: запрещается поднимать глаза от земли, действуют строгие пищевые табу, время сна сильно ограничивается, запрещается общение с кем-либо, кроме наставников.
Обычный человек подвластен внешнему влиянию, он подобен марионетке, действия которой обусловлены внешними обстоятельствами, дергающими за ниточки страстей. Он даже не раб, он кукла в руках Дьявола: увидел красивую девушку в короткой юбке, и все его мысли, как стрелка компаса, к которому поднесли магнит, тут же забыли, куда надо показывать и повернулись в ее сторону. Он может завалить в драке здоровенного бугая, но сел за стол – и сдался своему желудку. Обычный человек – это лунатик, не осознающий, куда и зачем бредет. Посвященный же не зависит ни от чего, он вышел из этого рабства. Все аскезы направлены на то, чтобы разорвать оковы страсти, привязывающие человека к внешнему миру и удерживающие его на поверхности, не позволяя углубиться во внутреннюю стихию.
Кстати сказать, употребление различных наркотических средств позволяет во много раз увеличить яркость восприятия и оказать на сознание несравненно более сильное воздействие. Псилоцибин, содержащийся в некоторых грибах, как, впрочем, и синтетический ЛСД, оказывают на мозг очень интересное воздействие. Как известно, у среднего человека в обычном состоянии работает от трех до пяти процентов клеток коры головного мозга. По мере того, как внимание человека перемещается от одного объекта к другому, одни отделы мозга возбуждаются, а другие тормозятся. Эффект торможения осуществляется веществом под названием «серотонин». Так вот, ЛСД или псилоцибин блокирует действие серотонина и растормаживает мозг так, что вместо обычных пяти процентов работает, к примеру, десять или пятнадцать. Даже представить себе, что такой человек за одну минуту переживает то, для чего обычным людям нужно три – уже впечатляет. А ведь для мозга имеет значение не суммарное количество активных нейронов, а количество их сочетаний, которое, если мне не изменяет память, возрастает факториалом. Правда, такая искусственная активизация не несет никакой особой ценности, кроме потрясающе ярких впечатлений, так как является хаотичной и неуправляемой. Совсем другое дело, когда человек достигает такой активизации мозга посредством внутренней медитативной саморегуляции желез внутренней секреции.
– Маркион, а что вы сделали со мной, ведь это была не галлюцинация? Я четко и ясно помню трезвость моего восприятия и всех суждений, никакого измененного состояния сознания. Что это было?
– Тебе об этом лучше не знать! Важен лишь факт, что это было. Никакое рациональное объяснение тебе не поможет.
– Да хотя бы иррациональное, а то у меня совсем никакого нет.
– Ну, тогда считай, что это был метемпсихоз, переселение душ.Так мне и не удалось вытащить из Маркиона, что со мной произошло, и это так и осталось лишь моим жизненным опытом, не имеющим другого объяснения. С того момента для меня началась поистине новая жизнь. Теперь Маркион учил меня медитации, за занятиями которой я проводил почти все свое время. Около месяца я занимался тем, что учился сидеть. Даже просидеть всего пятнадцать минут подряд в самой простой позе оказалось для меня очень сложным, что уж говорить о том, как я учился дышать, расслабляться, отвлекаться и концентрироваться! Прошло, наверное, около года, прежде чем я начал ощущать внутренние реалии, если не считать опыта, вызванного употреблением ЛСД, применение которого мне прописал Маркион, снабдив меня этим снадобьем. Правда, он просил меня быть очень осторожным и строго-настрого предостерег от опытов соединения наркотиков с медитацией.
Весь этот год я прожил в вышеупомянутом загородном доме Маркиона, тайная архитектура которого была мне открыта с момента моего посвящения. Та комната, где мы некогда пили «чай», оказалась бесшумно работающим лифтом. Подвал дома поистине был шикарным: там находилось десятка два различных помещений – от небольших келий, в какой меня поселили, до театрального зала и зала, где меня ритуально пронзили мечом.
Я вел фактически затворническую жизнь и лишь несколько раз выезжал развеяться, а заодно и пообщаться с Сергеем. Потерпев фиаско в попытке донести до моего друга свои мистические взгляды, которыми был одержим, я предпринял попытку обратить его в свою веру при помощи психоделического опыта, который произвел на меня самого мощное впечатление. Однажды мы с ним на пару приняли этого зелья, а когда я увидел его в следующий раз, это был уже совершенно другой человек. За два месяца, прошедшие между моими визитами, он буквально разрушил свое старое мировоззрение и с интересом выслушивал мои интерпретации тех состояний сознания, через которые он проходил. Также наметилось общие потепление в его взгляде на мою точку зрения, и я уже в душе праздновал победу. Впервые за долгое время, мы почти не спорили и легко находили взаимопонимание и точки соприкосновения. На прощание Сергей попросил оставить ему немного «волшебного» эликсира, и я естественно его не обидел.
Примерно в это же время Маркион, оценив мои успехи в медитации, решил, что мне пора переходить к следующему этапу и поставил для меня новую цель: «Ты должен научиться отстраняться от своих мыслей и смотреть на них со стороны. Не борись с ними и не вступай в диалог. Как только ты соприкоснешься с ними, их поток моментально унесет тебя вместе с собой. С другой стороны, надо смотреть на них очень аккуратно, невзначай, как бы боковым зрением. Как только ты взглянешь на мысль в упор, она моментально исчезнет, будто зверек, прячущийся в норку при виде опасности. В скором времени ты поймешь, что ты и твои мысли – это совсем не одно и то же. Ты узнаешь, что они живут своей, независимой от тебя жизнью. Созерцай их и медленно иди против течения. Устремись к истоку своих мыслей, найди место, где они рождаются, и войди в эту дверь, за которой таится причина, вызвавшая тебя к бытию…»
Вряд ли какое-то упражнение может получиться сразу, и было вполне закономерно, что первую неделю я не мог даже понять, что значит отделиться от своих мыслей, настолько сильно было мое отождествление с ними. Но через некоторое время я смог вдруг увидеть собственные мысли со стороны. Они ровным, размеренным потоком проносились мимо меня, будто вагоны проходящего мимо поезда. Я созерцал их и лишь поверхностно мог понимать смысл, который они несли. Такое состояние непричастного созерцания длилось в первый раз сравнительно недолго, очень скоро появилась мысль, соблазнившая меня, я увлекся ею, был вовлечен в поток и, кувыркаясь в отождествлениях с бесконечными образами, понесся вниз по течению.
Со временем я научился «стоять на ногах», видеть громкие и тихие мысли, будто бы одни были сказаны вслух, а другие про себя. Иногда мысли, предоставленные сами себе, устраивали целые диалоги, будто мою голову населяла толпа незнакомых мне людей. Причем «их» мысли были настолько неожиданны и чужды всему тому, чем я интересовался в своей жизни, что я не переставал удивляться, как это все могло попасть в мою голову?
Но самое интересное событие произошло месяца через два после того, как я начал практиковаться в этом упражнении. Все было как обычно, я сидел в ритуальной позе и созерцал несущийся мимо ментальный поток, стремясь взойти к его истоку. И вдруг я увидел то, о чем говорил Маркион! Я увидел рождение мысли, увидел, как она выходила из лона… Каким-то образом я понял, что это граница, предел моего разума, а там, за этой дверью, начинается какая-то принципиально иная реальность. Страх перед неведомым охватил меня, и я даже не попытался переступить через порог, который был подобен смерти... Вместо этого я вышел из медитации и устремился к Маркиону, чтобы поведать ему о своих успехах. Несмотря на то, что опыт этот был страшным, тянул к себе он не меньше, чем отталкивал. Он воодушевил меня, он был доказательством моего движения к цели. И хотя я так и не переступил порог, я знал, что если я достиг его однажды, то при необходимости смогу сделать это вновь.
Окрыленный, я влетел в кабинет Маркиона и застал очень непривычную картину. Вместо его хозяина, который обычно, сидя за столом, методично, листок за листком, изучал вороха документов, я увидел взволнованного Маркиона, который нервно перерывал содержимое книжного шкафа, стоящего в дальнем углу кабинета. Еще никогда я не наблюдал его таким; всегда, даже когда стрелял в человека на моих глазах, он демонстрировал верх уравновешенности и самообладания. Войдя в кабинет, я не осмелился выговорить ни слова, а он лишь бросил на меня короткий взгляд, лишенный всякого интереса к моей персоне.
Я остановился у его стола и озадаченно наблюдал за происходящим. Немного погодя в кабинет вошел статный, красивый, пожилой человек с седой бородой и лицом, будто высеченным из камня. Маркион кинул на него такой же быстрый взгляд, как и на меня, но в этот раз он был наполнен вниманием и напряжением. Посмотрев сквозь меня, человек положил на стол свой небольшой портфельчик и, подойдя ближе к Маркиону, заговорил с ним о чем-то, чего я не смог уразуметь. Разговор был очень коротким, после чего они вдвоем направились к выходу. Проходя мимо стола, незнакомец машинальным движением ухватил портфель, и они покинули помещение. Я проводил их взглядом, который, после того как закрылась дверь, опустился на стол, на котором лежала папка в черной кожаной обложке с золотым тиснением: «33». Ее положил на стол тот незнакомый мне человек вместе со своим портфелем, а когда забирал портфель, видимо, забыл про то, что под ним лежит эта папка.
Какая-то неведомая иррациональная сила заставила мои руки тянуться к папке, и, как только кончики пальцев коснулись ее кожи, в голове возник план дальнейших действий. Открыто, не прячась, держа папку в руках, я вышел из кабинета, зная, что если я наткнусь на них, то моментально реабилитирую себя, сказав, что хотел передать им забытую вещь. Но, так никого и не встретив на своем пути, я выбрался из дома и, понимая опасность своего неразумного, импульсивного поступка, сел в машину и драпанул подальше от этого места, в один момент превратившегося из земли обетованной в очаг угрозы.
Дальше...

 

 

Оглавление