На главную
   
Цели и задачи нашего проекта Готовые разработки и планируемые акции Форум пока только почта Пока мало, но что есть - полезно
 

Цыганка

Когда моя писанина была закончена, я дал ее Маркиону, чтобы он ознакомился с ней и высказал свое мнение по поводу ее содержания и формы. Мы договорились встретиться в небольшой забегаловке, где кормят горячими бутербродами, называемыми на американский манер сэндвичами. Я пришел раньше его и в волнении ожидал встречи. Во-первых, я ни кому не давал еще читать свой труд; во-вторых, он был для меня безусловным авторитетом, и потому меня очень волновали его отзывы.
Было около половины двенадцатого ночи, когда он появился. Из-за позднего времени заведение почти пустовало, занято было не более трети столиков. Маркион уселся за столик напротив меня, поздоровался и, не мешкая, заговорил:
– Надо сказать, интересную ты вещь написал.
– Старался, – ответил я.
– Понимаешь, откровенно говоря, не хочу тебя обидеть, но это литературно беспомощное произведение. В нем нарушены все каноны художественного текста: должен быть увлекательный сюжет с интересной завязкой, развитием и концовкой – ничего этого нет. В художественном произведении идеи, которые хочет передать автор, не выкладываются на поверхность, они лежат под текстом, между строк, и передаются при помощи переживаний героев, их конфликтов, но никогда не высказываются открытым текстом. Потом, обязательно должна присутствовать психологическая составляющая: напряжение в отношениях людей, столкновение характеров… Ну, в общем, ты и сам понимаешь.
– Да, честно сказать, я и не очень-то стремился написать художественное произведение, моей целью было лишь донести идеи, а эту форму выбрал исключительно для удобоваримости, чтобы читать было не очень скучно.
– Вот в том-то и дело, что у тебя не получился ни философский трактат, ни художественное произведение. Если ты этот рассказ пошлешь в философский журнал, то они просто посмеются над тобой. То, что ты пытаешься сделать, – очень здорово, но я бы тебе посоветовал не спешить. Твой замысел надо воплотить, но воплотить качественно. Это дело надо сделать один раз, но сделать хорошо. Отложи пока все, чтобы не разбазаривать идеи. Потренируйся в написании рассказов, придумай увлекательный сюжет, награди своих героев выразительными характерами...
Честно сказать, я ожидал иной оценки и совершенно другой критики. Мне представлялось, что критикой будет обсуждение идей, изложенных в рассказе, а все свелось к обсуждению формы. Я досадовал, что все мои труды пропали даром. У меня испортилось настроение, и я решил сменить тему разговора, чтобы не расстраиваться еще больше.
– Маркион, а почему церковь не борется с материализмом. Почему они не занимаются просветительской деятельностью, а вместо этого взращивают всякие предрассудки и суеверия? Каждый христианин вроде бы борется за спасение души. Я спросил не один десяток людей, называющих себя христианами, что такое душа? Но ни один из них не дал мне внятного ответа на этот вопрос.
– Ну и вопросы же ты мне задаешь! – сказал Маркион таким тоном, будто этим вопросом я его обидел. – Неужели ты сам не мог бы ответить на этот вопрос? Можно подумать, что ты не знаешь, что церковь – это власть. Та же власть, на которой лежит ответственность за все тенденции современного мира. Или ты считаешь власть предержащих настолько тупыми, что они не догадались поставить ее себе на службу?
Я заметил, что Маркион смотрит не на меня, а через мое плече, и обернулся. По залу шла девушка неопределенного возраста: я бы не решился сказать тринадцать ей или восемнадцать. Она была достаточно крупной, смуглой, некрасивой, одета в легкую кофточку и трикотажные тренировочные брюки с вытянутыми коленками; обувью служили пляжные тапочки, надетые поверх тонких носков. Девушка подходила к посетителям и просила милостыню, а там, где на свободных столиках оставались какие-либо объедки, она внимательно изучала их и запихивала себе в рот, если находила их съедобными. Когда она приблизилась к нашему столику, я брезгливо махнул рукой, показав ей, чтобы она шла дальше.
Возможно, она заслуживала жалости, но вызывала у меня лишь отвращение. В ее поведении, точнее сказать повадках, было нечто скотское. «Нет, это не человек, – подумал я, – это ужасная пародия…»
– Есть «муравьи», а есть «цыгане», – заговорил я, глядя на смуглую девушку. (Она не была цыганкой, лишь отдаленно ее напоминала, а вызвала у меня эту ассоциацию скорее поведением, нежели внешним видом). – «Муравьи» – это рабочий орган системы обеспечения общества. Их жизнь, конечно, далека от идеала, но «цыгане» лишь паразитируют на их теле и объедают этих несчастных «муравьев», не принося им никакой пользы.
– А ты знаешь, кто такие цыгане? – Спросил меня Маркион.
– Народность, этнос?.. В каком смысле, кто такие?
– Ты знаешь, откуда взялась эта удивительная народность?
Я отрицательно помотал головой.
– Этнологи говорят, что некогда цыгане были низшей кастой в Индии, но потом покинули ее пределы и расселились по всему миру. Предполагают, что причиной этого стал один стих из индийского священного писания: «Милостыня, подаваемая в недолжном месте, в неподходящее время, недостойным людям, без почтения и с презрением, считается тамасичной». (Бхагавад-Гита 17:22) Тамасичной – значит грязной, или греховной. Лично меня в свое время удивило, что существуют люди, недостойные милостыни. Похоже, что цыгане как раз и были теми, недостойными милостыни, людьми. Система каст устроена таким образом, что в ней отсутствуют социальные лифты, иначе говоря, принадлежность к касте определяется рождением и не может быть изменена никоим образом. Естественно, цыганам не приходилось ждать ничего хорошего на своей исторической родине, потому-то они и покинули ее и устремились в те страны, где народ не знает, что есть люди, недостойные милостыни.
Маркион рассказывал, а я слушал и наблюдал за действиями этого существа, о котором не хотелось даже думать, что это человек. Она прошла до конца зала, обследовав все столики, и тут сделала нечто такое, что никак не укладывалось в мое представление о ее мировосприятии. Она начала собирать мусор со столов, где только что выбирала объедки, и относить его в мусоросборники. Я был настолько удивлен этим, что вопрос сам вылетел из моего рта без моей на то воли:
– Зачем ей это?!
– Думаю, она хочет быть нужной. Видимо, ей необходимо считать, что она приносит какую-то пользу и ее жизнь имеет смысл. Можно сказать, что она хотела бы принадлежать к той касте, которую ты назвал «муравьями».
Мы еще достаточно долго сидели в этой забегаловке, обсудили много интересных тем. И все это время я наблюдал, как неуклюжая смуглянка просит милостыню у вновь прибывших клиентов, подъедает объедки за только что ушедшими и убирает со столов мусор. Пару раз менеджер, молодой парень лет двадцати, пытался уговорами выпроводить ее, видимо, боясь вышестоящего начальства, но его нерешительный характер не позволял ему сделать это в жесткой форме, а мягкие уговоры хоть и смущали ее, но не достигали своей цели.
Было уже за полночь, когда мы собрались уходить. Подходя к дверям, я решил бросить последний взгляд на столь удивительное создание. И тут я увидел нечто такое, что заставило меня остолбенеть, и я встал, как вкопанный, уставившись на нее. Мне казалось, что я обладаю неплохой фантазией, но при всем ее богатстве такого я бы никогда не смог себе даже представить! Она стояла у кассы и на моих глазах избавлялась от тех денег, что получила в виде милостыни. Нет-нет, только не подумайте, что она накопила денег на какую-нибудь жратву и решила ее себе приобрести. Она методично, монета за монетой, опустила все свои деньги в щель ящичка из оргстекла, на котором была надпись, гласившая, что содержимое ящика принадлежит фонду помощи обездоленным и малоимущим детям имени основателя этого ресторана. Отошла она от ящичка лишь тогда, когда руки ее окончательно опустели…
Я был ошеломлен бесконечным благородством, таившимся под неприглядной до отвратительности внешностью этой девчонки. Она была ужасно одета, питалась объедками. Скорее всего, она была не только голодной, но и бездомной. Но при всем при этом она не оставила себе ни копейки, а отдала все деньги в помощь несчастным детям. Не знаю, есть ли более обездоленные дети, чем она сама, но, видимо, она считала, что есть, и милостыню просила не для себя, а для тех бедных детей. Лично я, при всем моем достатке, за всю свою жизнь не кинул ни копейки в эту копилку из-за недоверия владельцам фонда. Но ее, похоже, не волновали такие вопросы, она была выше этого и делала лишь то, что ей подсказывала ее чистая душа.
В тот миг я понял, что все мои величественные космические идеи не стоят и выеденного яйца. Всю свою жизнь я считал себя хорошим человеком, может быть, не лучшим, но весьма неплохим. Но тут вся моя «хорошесть» лопнула как мыльный пузырь. Мне стало стыдно, я до боли был уязвлен безмерной добротой этой грязной, бездомной девчонки, на которую еще совсем недавно смотрел как на низшее существо.
Мы покинули это место, обмениваясь впечатлениями по поводу увиденного. Сначала Маркион наравне со мной высказывал свое удивление и восхищение поведением девушки, но потом, когда я заявил, что вижу в этом бескорыстном поступке больше смысла, нежели во всех возвышенных идеях, которые мы обсуждали, он саркастически рассмеялся мне в лицо и заявил:
– Да ты хоть знаешь, как работает этот фонд?!
– Понятия не имею. Да и какое отношение имеет этот фонд к ее поступку?
– Какое? Ты можешь так говорить лишь потому, что ничего не знаешь. Ты восхитился благородством, а теперь восхитись цинизмом. Этот фонд работает по устному соглашению с беспризорниками. Его помощь обездоленным детям заключается в том, что им разрешается побираться и есть объедки в ресторанах этой фирмы. Причем самое интересное заключается в том, что вся милостыня отходит ресторану, и лишь объедки являются непосредственной помощью обездоленным детям. Вот такая вот благотворительность – и волки сыты, и овцы целы!
Сначала я подумал, что он просто шутит, но когда взглянул ему в глаза, то понял, что шуткой там и не пахнет.
– Нет, нет, это не может быть правдой, – залепетал я, не в состоянии поверить услышанному.
– Почему?
– Да если это опубликовать – такой скандал поднимется!
– Это точно, могу даже себе представить, чем он закончится, – многозначительным тоном проговорил Маркион, а я уставился на него, вопрошая взглядом, что он имеет в виду, – состоится громкий судебный процесс, где ты будешь выступать против огромной фирмы, у которой такие юристы, что ты, в лучшем случае, отправишься есть объедки и клянчить милостыню, причем всю выручку будешь складывать в маленькую копилку из оргстекла, прикрепленную около кассы!
Договорив, Маркион рассмеялся над собственной шуткой так громко и заразительно, что я не смог сдержаться и рассмеялся вместе с ним. А потом в один миг он прекратил смеяться и грозно спросил меня:
– Так по-твоему выходит, что смысл жизни заключается в том, чтобы делать людям добро?
Я виновато, но искренне кивнул ему в ответ, понимая, что он не согласен с моей точкой зрения, и спросил:
– Разве это плохо?
– Плохо? Нет – это прекрасно! Но смысла в этом ненамного больше, чем делать добро самому себе. Представь ограниченную группу людей. Допустим, каждый из них живет для того, чтобы делать добро другим. А теперь посмотри на них всех вместе и скажи мне, в чем заключается их смысл жизни? Каждый из них живет для другого, но вместе они живут ни для чего!
– А как же христианство?
– О, христиане, гордые сердцами,
Несчастные, чьи тусклые умы
Уводят вас попятными путями.
Вам невдомек, что только черви мы,
В которых зреет мотылек нетленный,
На божий суд взлетающий из тьмы.
Чего возносится ваш дух надменный
Коль сами вы не разнитесь ничуть
От плоти червяка несовершенной!
Так вот отзывался Данте о христианстве. А что ты понимаешь под этим словом? Тот спектр сект и различных извращенных форм суеверия, в которых истинная религия низведена до уровня морального кодекса и слепого поклонения или Библию? Дело в том, что в Библии действительно есть заповедь: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя», но есть и другие слова: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер … то не может быть Моим учеником». (Мк 14:26) Да, Христос действительно делал акцент на первой заповеди и считал ее чрезвычайно важной, но поставил ее лишь на второе место.
– А что на первое?
– «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всей душою твоею и всем разумением твоим». (Мф 22:35-39)
– Извини, Маркион, но при всей очевидности этой заповеди мне она ничего не говорит, – сказал я после небольшого размышления. – Я не знаю, кто такой Бог, и не понимаю, в чем заключается любовь к Нему. Конечно, я могу сказать, что Бог – это все и Творец всего, Он везде и во всем, Он всевидящий и всемогущий, Бог есть дух и Бог есть любовь, но я все равно не понимаю, как можно любить нечто, скрывающееся за столь неопределенными понятиями? Не говоря уже о том, в чем должна выражаться эта любовь.
– Думаю, ты забыл самое главное: Бог есть Истина, а любовь к Истине есть познание. Причем речь идет не о теоретическом знании, а о таком знании, которое преображает саму суть человека. Дело в том, что все мы недочеловеки, это надо понять, чтобы изменить! А чем они заняты? Они бросают монетки нищим и думают, что это нормально…
– А в монетках-то что плохого?
– Ты знаешь, я слышал, что на востоке считается неправильным подавать милостыню в виде денег. Подавая деньги, ты лишь откупаешься от проблем человека. А деньги потом почти всегда оказываются не у того, у кого надо, и используются совсем не для благих целей. И человек, подающий милостыню, чтобы усыпить свою совесть, должен отдавать себе отчет в том, что если эти деньги используются для какого-то греха, а чаще всего они попросту пропиваются, то он является, ни много ни мало, соучастником в этом! Хочешь помочь? Дай человеку то, в чем он действительно нуждается, и он не сможет это употребить во зло. Ведь никто никогда не нуждается именно в деньгах, а лишь в том, что на них можно купить.

В последнее время моя жизнь стала тихой и размеренной. Все завихрения, крутые повороты судьбы и фокусы Маркиона остались далеко позади. Страх и неуверенность во враждебном окружающем мире, пронизанном сетью зловещих тайных обществ, отступили и осели на задворках моей памяти. Иногда я чувствовал их отголоски и предостережения, доносившиеся из глубин подсознания, но спокойствие и открытый характер действий Маркиона гнали тревогу прочь.
Было самое начало лета. И даже в Москве, где природа весьма скудна, чувствовалось цветущее торжество обновленного мира. Я вышел из подъезда дома, в котором снимал квартиру, и пошел по тротуару, наслаждаясь шелестом молодых тополиных листьев на фоне ясного голубого неба. Двор, окаймленный по периметру четырьмя пятиэтажными «хрущевками», был удивительно тихим, с трудом верилось, что совсем недалеко копошится суетливая жизнь, лишенная какой бы то ни было созерцательности. Но сегодня здесь все казалось идиллией: дети, играющие в песочнице, стоящей среди пышных раскидистых кустов; старики, мирно коротавшие остаток своей жизни в неказистой беседке и даже пара мордоворотов, наслаждавшихся дымом дорогих сигарет у открытого багажника БМВ.
Мои мысли в тот момент были очень просты и незатейливы. Мне захотелось вновь стать ребенком, тоска по детству сдавила мне грудь. Я осознал, как давно я не наслаждался простыми человеческими радостями, окунувшись в омут мира интеллекта. В сознании мелькнул образ человека, нырнувшего в морскую пучину, задержавшегося там, а теперь пробивавшегося сквозь толщу воды на поверхность, и тут вмиг солнце прекратило светить для меня! Кто-то сзади накинул мне на голову матерчатый мешок, меня сильно ударили в живот, скрутили руки, защелкнув их в наручники. Потом меня кинули в багажник машины, видимо, того самого БМВ, и всадили в шею шприц. Последнее, что я осознал, было хлопком крышки багажника над моей головой.
Дух свободы сыграл со мной поистине дурную шутку – я утратил бдительность и поплатился за это…

Дальше...

 

 

Оглавление