На главную
   
Цели и задачи нашего проекта Готовые разработки и планируемые акции Форум пока только почта Пока мало, но что есть - полезно
 

Смерть

Она умерла, и виной тому были мои дурацкие игры. Около недели я ходил будто во сне, подобно лунатику, в котором еле тлеет сознание. Мне хотелось отвлечься, но все валилось из рук, бездействие же было еще более невыносимым. Хотелось излить душу, но где взять человека, способного понять и принять такую исповедь? Несколько раз я напивался до беспамятства, но душевную боль унять так и не смог. Бежать… Надо скрыться, исчезнуть, забыться, но куда спрячешься от себя?! Просто выйти на улицу и идти, куда глаза глядят? Но иногда кажется, что лучше вообще никуда не глядеть, чтобы не видеть веселые лица тех, кто лишь проходит близко, но на самом деле живет в каком-то ином, параллельном мире, который мое горе обошло стороной. Подальше от людей, от их шума и возни.
Смерть. Потеря близкого человека. Своим присутствием она выдергивает нас из состояния бытового идиотизма и мирской суеты. Какими нелепыми, мелочными и жалкими неожиданно становятся все цели и стремления обыденной жизни рядом с потрясающим масштабом свершившегося на наших глазах великого таинства смерти! Какими ничтожными в этот момент осознаются причины наших ссор и конфликтов с ушедшим! И какова пустота, возникающая на месте жизни… Ее можно чувствовать, но ее на самом деле нет, к ней нельзя прикоснуться, она – само отсутствие, небытие. Но объем этого небытия, возникшего на месте личности, потрясает.
Но даже боль не вечна в этом мире. Она отступала, унося с собой тепло моей жизни, и оставляла лишь холодный рассудок. Краски мира выцвели будто тряпка, мода на которую безвозвратно ушла, а вкус выдохся, как шампанское, бокал которого вчера нечаянно забыли на столе.
Так началась сильнейшая депрессия. Теперь я уже ничего не мог делать не потому, что все валилось из рук, а потому, что больше ни в чем на свете не видел ни малейшего смысла. Телевизионная антенна транслировала свои ценности жизни и стереотипы поведения на все общество. Каждый стремился поверить свой имидж с экранным эталоном, каким-нибудь братаном или топ моделью. Все знакомые мне люди были заняты суетой вокруг кормушки, где они проводили время в битвах за право обладать самым большим и лакомым куском. Еще совсем недавно и я был среди них, но сейчас уже не понимал: зачем нужна такая жизнь? Ни один из знакомых мне людей не жил действительностью, не пытался понять ее, раскрыть ее смысл. Напротив, каждый стремился отвернуться от ее лика, бежал от нее, создавая себе свой иллюзорный мирок призрачного счастья, в котором можно было укрыться, забыться, спрятаться от ее натиска. И никто ничем не мог мне помочь…
Апрельский ботанический сад в сочетании с пасмурным холодным днем. Промозглый ветер с мелкой изморосью прогнали всех посетителей. Эта погода поставила дыбом щетину на моем лице, заморозила руки до оцепенения. Однако такого рода неприятности я воспринимал с каким-то мазохистским удовольствием, как месть самому себе, как наказание, необходимое для искупления моего греха. Почувствовать хоть какое-то страдание, чтобы ощутить пусть неприятный, но все же вкус жизни, напоминающий о том, что я еще жив.
После пары часов такой прогулки, когда зубы уже выбивали барабанную дробь, голова, заболев от холода, наконец посветлела, потребовала прекратить садистский эксперимент и направила ноги на дорожку, ведущую к станции метро. Дорожка проходила метрах в двадцати от небольшого пруда. На берегу одиноко стоял мужчина, одетый в скромный серо-синий плащ. Засунув руки в карманы и сжавшись от холода, он держал под мышкой правой руки небольшую папку. Все его поведение говорило о том, что он кого-то ждал, но для такой погоды данное место встречи казалось весьма экзотическим. Свиданию суждено было свершиться на моих глазах, я увидел ожидаемого человека, шедшего мне навстречу. Мы с ним синхронно приближались к одиноко стоящей фигуре с разных сторон берега, разве что он шел у самой кромки воды, а я на некотором расстоянии. В момент встречи стоявший схватил левой рукой папку и протянул правую руку вперед, ожидая рукопожатия. Подходящий же, вроде бы сделал похожий жест, вытащив руку из кармана широкого длиннополого черного плаща. Но вместо рукопожатия из его руки вдруг с грохотом вылетела огненная вспышка. Первый, содрогнувшись всем телом, выронил папку, ухватившись обеими руками за живот, согнулся пополам и упал ничком. Стрелявший сделал решительный шаг вперед и, направив пистолет прямо в голову корчащемуся на земле человеку, выстрелил еще раз.
Первые пару секунд я, остолбенев, смотрел на страшное зрелище, позабыв обо всем на свете. Невозможность и реальность наблюдаемых мной событий разрывали мою голову. Потом жуткий страх смерти объял все мое существо. Не придумав ничего лучшего, я спрятался за толстый ствол дерева, стоявшего рядом. Волна страха с такой силой хлынула по всем жилам, что через миг все мое тело тряслось уже не от холода. Мысли в голове понеслись со страшной скоростью. Этот бурлящий поток, моментально вышедший из берегов, устроил наводнение, в хаосе которого уже невозможно было разобраться. Прижавшись спиной к дереву, в мозговой погоне за способом решения проблемы жизни и смерти, я чувствовал себя как собака, тщетно пытающаяся укусить себя за хвост. Время стало вязким как мед, а каждая секунда превратилась в вечность.
– А-а, вот мы где прячемся, – зазвучал у меня в ушах низкий голос, наполненный надменным ехидством, и в тот же миг перед моим взором возникла грозная величественная фигура.
Это был стройный высокий человек с правильными чертами лица, высоким лбом, на который падало несколько прядей волос, таких же черных, как вся его одежда и пистолет, направленный мне в лицо. Черноту дополняли и темно-карие, почти черные глаза, пронзительный взгляд которых до сих пор хранится в моей памяти. И глаза, и отверстие ствола выглядели почти одинаково: и там и там видна была только угрожающая небытием бездонная мгла. Увидев его и осознав свою беззащитность, я ощутил дрожь в ногах. Почти физически, как вкус во рту, я ощутил близость разрыва той гладкой непрерывной привычки жить. И не то чтобы вся жизнь пронеслась у меня перед глазами, но появилось осознание бессмысленности даром потраченного времени. А сейчас я просто ждал свершения своей судьбы, прижавшись спиной к дереву, как к позорному столбу. Ждал как рока, но был не в состоянии смириться со столь несправедливой судьбой.
– Какая нелепая случайность, – продолжил он после небольшой паузы. – И стоило же оказаться именно в это время и в этом месте! Не повезло. Хотя, знаешь, случайность – это частный случай закономерности. И вроде бы ничем не заслужил, и «представьте себе, никак не ожидал он такого вот конца!» А знаешь, почему?
В ответ я испуганно потряс головой.
– Конечно же, знаешь, просто не видишь связи. Ведь шкуру же ты спалил!
– Что?! – изумленно воскликнул я, не веря своим ушам.
– Да брось ты, не стесняйся, здесь все свои…
– Кто вы?
– Да какая разница, кто я, вопрос в том, что делать с тобой? Убить или нет?
Мое сердце, и без того бешено колотившееся, екнуло; голова, выражая несогласие, завертелась из стороны в сторону; все тело в попытке отпрянуть назад еще сильнее прижалось к дереву, а губы почти беззвучно прошептали: «Нет».
– Почему нет? Зачем ты жил?! Чего ты еще не успел сделать в своей жизни? Может быть, еще остались смертные, которых ты не успел сделать несчастными? Зачем тебе жить?! А? Зачем?
Вопрос звучал как приговор, мне нечего было ответить. И дело тут было вовсе не в том, что я такой плохой, а в том, что мне ни разу в жизни вообще не доводилось слышать ответа на вопрос о смысле жизни. Даже в тех редких случаях, когда этот вопрос возникал, он всегда был исключительно риторическим.
Человек, стоящий напротив меня, взглянул мне прямо в глаза, и я моментально, как ребенок, уличенный в дурном поступке, опустил свой взгляд, ожидая суда.
– Ну, так что? Назови хотя бы одну причину, по которой я должен сохранить тебе жизнь.
Почувствовав, что на этот раз данный вопрос далек от риторического и молчание может стоить мне жизни, я пытался придумать хоть что-нибудь, имеющее смысл, но так и не смог и потому попробовал оправдаться:
– Но ведь никто не знает, зачем жить.
– Никто? А ты узнаешь!
– Как?
– Бог знает…
– А если Его нет?
– Если Его нет, значит я могу убить тебя прямо сейчас, потому что тогда вообще ни в чем нет смысла! А в том, чтобы сохранить тебе жизнь – тем более. Если весь мир возник и существует без идеи и цели, то какой может быть смысл в твоей жалкой жизни?
Произнося эту фразу, лицо моего собеседника исказилось, выражая откровенное презрение, но секундой позже разгладилось.
– Ладно, я дам тебе шанс попробовать думать иначе. – Говорил он мягко и спокойно, – Но если в следующий раз у тебя не будет ответа, я убью тебя. А пока можешь попробовать убить меня.
С этими словами он кинул мне свой пистолет. Толком не отдавая себе отчета во всем происходящем, я трясущимися руками жадно схватил его и направил в сторону опасности. Человек же, от которого эта опасность исходила, не говоря больше ни слова, развернулся и зашагал прочь. И опять шквал беспорядочных мыслей обрушился на мою голову. Что делать: стрелять ему в спину, бросать пистолет и бежать прочь, а может быть, бежать вместе с пистолетом?
Затем мысли переметнулись на личность убийцы. Кто он? Чего хотел? Откуда он знал про мой сон? Хотя уже тогда я не был полностью уверен в том, что он действительно говорил о шкуре, настолько это было невероятно. Но все-таки почему он не убил меня? Зачем он убил того?
– Стой! – закричал я, не придумав ничего лучшего, – стой или я выстрелю!
Однако никакой реакции с его стороны за этим не последовало, он продолжал идти, будто не слышал меня. Безумное любопытство, превосходящее инстинктивный страх, заставило меня бежать за ним.
– Почему ты не убил меня? – спросил я, задыхаясь, как только догнал его.
– А почему ты не убил меня? Что молчишь, сам не знаешь? Да потому, что в этом для нормального человека удовольствия маловато. А ты еще можешь пригодиться...
– Но я… Я же свидетель? Что, если я сейчас пойду в ментуру? Ты не боишься, что я тебя сдам?
– Ха! Хорош свидетель с отпечатками пальцев на орудии убийства. Или ты думаешь, что если расскажешь правду, кто-нибудь поверит в эту небылицу? Надо быть самоубийцей, чтобы туда пойти. Нет, ты не свидетель – ты по меньшей мере сообщник!
Во время его слов странное неприятное ощущение разлилось по моей руке, все еще державшей этот страшный предмет, вызвавший смерть человека всего лишь минуту назад. Возникло чувство отторжения, принуждавшее меня немедленно выкинуть его. Правда, как только появилось такое желание, моментально возникла и причина, по которой я никак не мог сделать этого, – отпечатки.
– Но откуда такая уверенность, что я не убью тебя? Откуда ты знаешь, на что я способен, пережив такое?
– Ну попробуй, убей… Так может рассуждать лишь человек, который никогда не пробовал сделать этого. Ты просто недооцениваешь ту грань, которую надо перешагнуть. Но бездумность людей меня всегда удивляет: во-первых, ты бы для начала проверил наличие патронов, во-вторых, вдруг это не тот пистолет, которым пользовался я, а этот лишь взорвется и покалечит тебя, как только ты нажмешь на курок?
– Это мина с часовым механизмом?
– Все возможно. Избавься-ка ты от него поскорее.
– Как?
– Не знаю, подойди к этому творчески, думаешь, легко быть сообщником? В конце концов, лучше бы ты сейчас именно этим занялся, чем со мной трепаться.
– Сначала ответь на мой вопрос…
– Нет, может, ты сначала его хотя бы под куртку спрячешь, а то, боюсь, твой вид может кого-нибудь смутить, – перебил он меня.
Трясущимися руками я запихнул пистолет себе за пояс и закрыл его курткой. Буквально в каждом действии, в каждом слове, во всем происходящем был сплошной абсурд. Все это запросто могло бы сойти за сон и даже посостязаться со многими снами в своей абсурдности, хотя бы в том, что только что я трепетал от страха перед ним, а теперь разговаривал так, будто мы знали друг друга сто лет.
– Значит, тебе было необходимо убить его? Почему?
– Ты правда хочешь это знать?
– А ты что, готов сказать правду?
– Ты сам смотри, хорошо подумай, знания бывают разными. От одних можно сон потерять, а от других и вовсе с ума сойти.
Все эти предостережения лишь сильнее подстегнули мое любопытство:
– Ну, и зачем же ты убил этого человека?
– Он не был человеком, за это и убил.
– Что значит не был человеком?! Инопланетянином?!
– Он продал душу.
– Как продал?
– Так и продал – утром деньги, вечером стулья! Как еще продают? – с этими словами он изобразил изумление, а потом, приостановившись, добавил:
– Вот ты – еще не продал, но уже близок к этому. Продашь, мы и тебя шлепнем. Ну, да ладно, все, пришли, пора разбегаться.
– А… – хотел я сказать что-то, чтобы задержать его.
Было ощущение, что я никогда в своей жизни не слышал более важных слов. Мне было крайне необходимо не упустить его, предложить способ как-то встретиться с ним в другом месте, взять у него телефон или что-нибудь еще. Но сама идея поверить ему на слово или требовать с него документального подтверждения казалась настолько нелепой, что ни одного слова так и не слетело с моих губ. Однако про себя я уже решил, что ни за что не отпущу его без нужных мне ответов.
– Что, ты, кажется, хочешь продолжить наше знакомство? – поинтересовался мой собеседник, на что я ответил, кивнув головой. Глядя на меня, он с какой-то многозначностью в голосе продолжил – «Мы обязательно встретимся…»
И в тот же миг он резко дернулся, а я, ничего не поняв, ощутил только глухой удар и потерял память. Очнулся я, наверное, через час, как потом прикидывал. Голова трещала будто от переизбытка серого вещества, и лишь жгучее ощущение в правой скуле перетягивало боль изнутри наружу. Первым делом я хлопнул себя по животу и убедился в наличии пистолета. Затем, поднявшись на ноги, обнаружил, что не могу твердо стоять, и меня качает из стороны в сторону. Быстрой нетвердой походкой, не очухавшись до конца и глядя на мир будто через мутное стекло, я двинулся подальше от недавнего страшного и абсурдного прошлого. В голове эхом боли отзывался каждый шаг, но мне было необходимо поскорее убраться отсюда и избавиться от улики. Первым делом, добравшись до дома, я запихнул его в ящик стола тот предмет, который меня так тяготил. Затем я лег на пастель и аккуратно опустил голову на подушку.
Пробуждение было медленным. Я пока еще находился в неосознанном состоянии, в моей голове, будто клубки червей, ворочались смутные образы, постепенно приобретавшие контуры смысла. Голова больше не болела, но была настолько тяжелой, что в ней не могло даже зародиться желания оторваться от подушки.
Смысл жизни, проданные души – что за чертовщина? Чего он хотел, почему не убил меня? И откуда он мог знать о моем сне? А угроза убить меня, если я продам душу, – это правда? Для меня, неверующего человека, это слишком. Но насчет смысла он прав: без Бога не может быть настоящего смысла – только вымышленный. И какой глобальный переворот в моей душе породил этот банальный, на первый взгляд, вывод, можно понять лишь, зная, насколько убежденным атеистом я был. Мои родители – советские интеллигенты, и отец, воспитавший меня, как-то сказал такую фразу: «У меня есть фундаментальные знания о мире, и в них нет места Богу». Однако теперь в моей жизни нашлось место для Бога, к которому приводили мысли о том, что такое душа и как ее можно продать, но более актуальным вопросом было: как можно избежать ее продажи? Библия – вот ответ!
Через миг я уже рыскал по всем книжным полкам, пытаясь найти никчемную прежде книгу. А как нашел, так уткнулся в нее и читал, не поднимая головы. Понаслышке я и раньше знал некоторые библейские сюжеты, однако познакомиться с ними поближе оказалось очень интересным. Правда, ответов я там не нашел ни на один интересующий меня вопрос. Надо отметить, что и впечатление от Библии у меня осталось весьма неоднозначное. Некоторые вещи вызывали прямо-таки негативную реакцию, например, любовь Бога к кровавым жертвам, приносимым Авелем, и неприятие жертв земледельца Каина, что в конечном итоге и спровоцировало убийство Каином Авеля. Удивительной мне показалась и фигура великого праведника Авраама, праведность которого, на мой взгляд, не лезет ни в какие рамки современной морали. Взять хотя бы то, что он имел рабынь-наложниц помимо своей жены, которая к тому же приходилась ему еще и сестрой. А уж как он с ее помощью наводил порчу на царей и фараонов, за исцеление от которой получал откатные, так это прямо-таки настоящий лохотрон. Но речь, конечно, не о том, как может извращенно понять Библию современное человеческое сознание, а о том, что Библия для меня оказалась совершенно непонятной, в четком соответствии с пророчеством: «Слухом услышите – и не уразумеете, и глазами смотреть будете – и не увидите». (Мф 13:14)
В какой-то момент меня осенила мысль, что моя жизненная ситуация очень сильно напоминает сказочный сюжет: «Пойди туда, не зная куда, принеси то, не зная что!»
Вопросы требуют ответов. Я начал искать их и так увлекся, что неожиданно для себя обнаружил, что моя жизнь наполнилась вполне определенным смыслом, причем большим, чем когда бы то ни было прежде. В тот момент я бы сформулировал это примерно так: смысл жизни заключается в том, чтобы искать его.
Тяга к познанию возобладала во мне. Все вдруг оказалось очень интересным. Особенно я полюбил естественнонаучные труды, которые выгодным образом отличались от прессы, содержание которой во многом сходно с содержимым мусорного бачка. Возможно, дело было в том, что я сильно изголодался в отсутствии хорошей информационной пищи, и, дорвавшись до систематизированных знаний, глотал их одно за другим. А может быть, меня подкупила достоверность излагаемой информации, которая не вызывала сомнения. Ведь в наш век именно наука является главным арбитром и единственным носителем критерия истинности. Все факты, которыми она оперирует, объективны и подтверждены многократными экспериментами.
В выборе такого пути я, как ни странно, руководствовался библейскими идеями. К этому меня подвели слова Христа: «Будьте как дети». Большинство людей, возможно, в силу установившейся точки зрения, принимает за главное детское достоинство их «святость». Считается, что помыслы детей безгрешны. Однако, несмотря на мою юность, мне довелось наблюдать много детей, и должен вам сказать, что эта детская «святость» весьма условна – я никогда не видел более эгоистичных созданий, чем дети! Вот так сложилось, что общепринятый ответ меня не устраивал и привел к иному выводу. По-моему, самой ценной чертой, отличающей детей от взрослых, является детская тяга к познанию.
Таким образом, за главную цель религии я принял познание, фактически создал культ познания и искренне считал, что ученье – свет, а неученье – тьма! Все знания, получаемые мной, будто нанизывались на ниточку, выстраиваясь в одну единую глобальную картину мира, и все больше и больше расширяли границы моего кругозора. И через эти знания, как мне казалось, я приближался к познанию Бога.
В то время я почти ни с кем не общался и почти не выходил из дому. Около полугода моим излюбленным местом с утра до вечера оставался письменный стол, заваленный всевозможной литературой. Улица возникала передо мной лишь тогда, когда мне требовались новые книги или мой запас провианта оказывался исчерпанным. Все шло достаточно неплохо, однако с определенного момента тот свет, что озарил мой жизненный путь, начал постепенно меркнуть. Это произошло, когда знаний накопилось столько, что одни начали явно противоречить другим. Какое-то время мне удавалось игнорировать такие неувязки, но внутренний покой, который мне с таким трудом удалось обрести, стал постепенно разрушаться. Самым неприятным было то, что не было никакой возможности проверить те или иные факты и установить истину.
Случилось мне в те дни отправиться за очередной порцией печатного знания. Войдя в один из центральных книжных магазинов, я устремился к своему любимому стенду, где находились книги естественнонаучной тематики. И вот в тот момент, когда все внимание было нацелено на выбор чего-нибудь интересного, на мое правое плечо легла чья-то рука, а в левом ухе раздался знакомый голос:
– Как дела? – Хоть этот вопрос и звучал совершенно банально, но он не был тем дурацким риторическим вопросом, который задают, когда не о чем больше спросить. И, несмотря на то, что я ждал чего-то подобного с апреля месяца, сердце мое екнуло. Я медленно повернул голову и вновь увидел знакомый пронизывающий взгляд.
– Да вот, ищу смысл жизни, – попытался я пошутить.
– Ну-ка, ну-ка, расскажи-ка мне, зачем ты теперь живешь?
– Для того, чтоб найти его.
– Что ж, неплохое, но достаточно стандартное начало, давай дальше.
Как можно красочней я принялся рассказывать о своей доктрине: о ребенке как символе познания, об учении – свете и неучении – тьме, о потрясших меня научных открытиях…
– Значит ты считаешь, что главное в жизни – это познание? – поинтересовался он. Моим ответом был утвердительный кивок головой. – Что ж, это достойный ответ, а откуда ты черпаешь свое знание?
– Из науки, она дает самые достоверные сведения о нашем мире. Рядом с наукой никакие источники не выдерживают никакой критикти. Особенно ценны знания естественных наук, они не терпят никаких спекуляций, – словоохотливо продолжал я.
– Наука?! Да что это за знание такое? Что может знать эта наука? Ты спрашиваешь физика: почему предмет, подброшенный вверх, падает вниз? Он гордо отвечает тебе: согласно закону тяготения все тела, в данном случае земля и предмет, который мы бросили вверх, притягиваются друг к другу с силой, пропорциональной произведению их масс и обратно пропорциональной квадрату расстояния между ними. Ты спрашиваешь, а почему они так притягиваются, и ему остается лишь виновато потупить взгляд или робко сказать: я не знаю. Или, например, геометрия, по-твоему, это точная наука?
– По-моему, да.
– Но ведь ее точность сродни слепой вере.
– Почему? – возмутился я, – там ведь нет ни одного голословного утверждения, абсолютно все держится на строгих доказательствах.
– На доказательствах, говоришь? А на чем держатся твои доказательства? Не на аксиомах ли? А аксиомы, какими бы очевидными они ни казались, не на слепой ли вере держатся? Так уж устроено доказательство, ты говоришь: если верно это, значит верно и то. В его основе обязательно должна быть какая-то отправная точка, от которой сможет оттолкнуться если. И если даже она кажется доказанной, то для ее доказательства изначально кто-то неизбежно отталкивался от голословного утверждения. И то, что теорема доказана, говорит вовсе не об ее абсолютной истинности, а лишь о том, что наши выводы не противоречат тому, что мы приняли на веру. Любое утверждение голословно, так же, как и это.
– Но если бы наука была не права, мы бы не видели ее успехов, а они очевидны. Вся наша цивилизация со всяческими компьютерами, телевизорами, полетами в космос – одно большое подтверждение ее правоты, разве нет?
– Да, с этим трудно не согласиться, если говорить о практическом применении знаний, потому что больше они не годны ни для чего. Ты знаешь, как формируются научные теории?
– В некотором роде. Сначала ставится эксперимент, а потом делаются из него определенные выводы.
– Ну я, честно сказать, представляю себе это несколько иначе. Сначала выдвигается гипотеза, например: солнце всегда встает на востоке. Далее ставится эксперимент и проводятся наблюдения: один день солнце встало на востоке, неделю, месяц, год, столетие – и все на востоке. Тогда уже гипотеза превращается в научную теорию, прекрасно подтвержденную на практике. И действительно, мы можем пользоваться ею очень хорошо: с ее помощью мы можем точно узнать, где встанет солнце, и рассчитать до сотых долей градуса оптимальное положение солнечной батареи, необходимое для получения максимального количества энергии. Однако по своей сути это знание никак не может приблизить нас к сути вещей…
– Почему?
– А ты что, действительно считаешь, что солнце встает на востоке?
– Неужели вы можете искренне считать, что это не так?
– Конечно! Солнце вообще не встает и не садится, это нам лишь кажется, а все дело во вращении Земли.
– Ловко вы меня поймали, но ведь об этом вам известно лишь благодаря науке, – продолжал я отстаивать свою точку зрения, хотя в душе уже был согласен со своим оппонентом, лишь моя гордость отказывалась капитулировать.
– А я этого не утверждаю, я лишь принимаю ее как одну из возможных гипотез, которая только лишь не противоречит моему многолетнему опыту и здравому смыслу. Вполне возможно, что солнце – просто мощный фонарь, прикрепленный на ту же сферу, что и звезды, внутри которой находится наша Земля. Лично у меня нет абсолютно никаких возможностей для того, чтобы доказать или опровергнуть истинность этих гипотез.
– А что же тогда наука…
– Да хватит уже о ней, – прервал он меня, – наука – это вообще знание не о мире, а о том, кто что думает о мире. Ладно, давай лучше поговорим о сказках. По моему мнению, в них содержится более достоверная информация. Ты знаешь миф о Прометее?
– В общих чертах, а что? – удивленно спросил я, не ожидав такого резкого поворота.
– Ну и как ты думаешь, если попытаться провести параллели с Библией, кто такой Прометей? – проигнорировав мое «а что?» продолжал таинственный черный человек.
– Христос, – недолго думая, ответил я, не сомневаясь в правильности своего ответа.
– Почему Христос?
– Потому, что Прометей – это бог, который пожертвовал собой ради того, чтобы у людей был божественный дар – огонь. Да и конец у него, кстати говоря, был похож на конец Христа, когда он оказался прикованным к кавказским горам, где орел выклевывал ему печень.
– Забавное заблуждение, особенно, что касается конца, – многозначительно и протяжно сказал мой собеседник, – но ты сможешь его развеять, если… Короче, езжай домой, и если сможешь добраться до своего письменного стола, то узнаешь…
В недоумении, абсолютно не понимая, что он хочет этим сказать, я какое-то время стоял посередине книжного магазина и смотрел ему в рот. Потом посмотрел в глаза и ощутил нечто гипнотическое. Оцепенение спало лишь тогда, когда он сказал: «Поторопись», – развернулся и ушел прочь.
Пулей вылетев из магазина, стараясь вести себя как можно более непредсказуемо, я даже не глянул в сторону своей машины, на которой приехал, а помчался в сторону станции метро. Ничего необычного со мной не происходило пока лифт не открылся на моем этаже. Я ощутил запах дыма. В голове моментально мелькнула самая нехорошая мысль о его происхождении, подтвердившаяся после того, как только я оказался перед родной дверью.
Открыв дверь, я набрал полные легкие воздуха и нырнул в молочную атмосферу. Речи о том, чтобы дышать в ней идти не могло. Было невозможно даже на короткое мгновение открыть глаза, дым буквально разъедал их. Когда я на ощупь продвигался по коридору, со стороны кухни был слышен то ли треск, то ли шкварчание, будто что-то жарилось на гигантской сковородке. Жар, шедший оттуда, обжигал мое лицо. Дверь в комнату оказалась прикрытой. Толкнув ее, я на миг приоткрыл глаза, надеясь, что комната еще не успела наполниться дымом, но не увидел ничего, кроме серой пелены. В какой-то момент мне под ноги попался стул, который я моментально швырнул туда, где должно было находиться окно. Послышался звон разбившегося стекла. Несколькими секундами позже я приоткрыл глаза в надежде увидеть разредившийся дым как сигнал, разрешающий сделать вожделенный вдох. Однако тот взгляд принес разочарование, заметного изменения не произошло. Потом наконец-таки я смог нащупать стол. К моему удивлению, его поверхность была абсолютно гладкой, все книги, наваленные мной, куда-то исчезли. Судорожными движениями я волтузил руками по столу, все еще надеясь найти то нечто, ради которого рисковал жизнью.
Внезапно ладонь ощутила какой-то предмет, но рука двигалась слишком быстро, и он сразу же улетел на пол. Однако я успел понять, что это либо папка, либо журнал. Упав на колени и усилием воли разлепив глаза, я кинулся обшаривать пол, натыкаясь то на книги, некогда лежавшие на столе, то на осколки стекла, вонзавшиеся в лихорадочно двигающиеся руки. Слезы катились градом, от нехватки кислорода диафрагма начала рефлекторно сокращаться, заставив дергаться и все тело. Вдруг сквозь дым я увидел искомый предмет, вцепился в него и, не выдержав удушья, вдохнул. Дым застрял в горле, вызвав приступ кашля. Сначала легкие резко сократились, а затем сделали попытку так же резко расшириться, вбирая новую порцию дыма, но это вызвало лишь новый приступ кашля. С каждым таким циклом легкие лишь выбрасывали то, что в них еще оставалось, но никак не могли ничего вобрать. Появилось ощущение, что их вот-вот вывернет наизнанку, в глазах начало темнеть и… Вдруг темное пятно, возникшее в моих глазах, схватило меня и потащило к выходу.

Дальше...

 

 

Оглавление